– Пока ты не успокоишься, я ничего тебе не покажу. Приведи себя в порядок, у тебя нервный срыв. Ты отыгрываешься на мне точно также, как твоя мать срывает злость на всех вокруг! – никакой жалости, никакого сострадания в глазах у Пола не наблюдалось. – Полежи и подумай. А я пошел. У меня дела.
Пол с выражением уязвленного достоинства на лице, хлопнув дверью, покинул меня.
Я проплакала три часа. Мои слезы надоели всем, и мне самой, и моей соседке по палате, женщине лет семидесяти. Это была довольно мерзкая особа, из тех американок старой закалки, такая домохозяйка Трумэнской эры с начесом на голове, мелкими мышиными чертами лица и слащавыми речами.
Мышка начала меня успокаивать: «Honey40, тебе бы быть повежливее. Есть как есть. Признай, что все теперь изменилось. Будь рада, что ты попала сюда, и что у тебя такой замечательный man41».
После этого я плакала еще час. Мне было жалко себя. Слезы просто тихо текли по моим щекам, и я не могла их вытереть. Я не могла высморкать нос, который был забит соплями от плача. Все текло по лицу, по подбородку, я задыхалась из-за распухшего забитого носа. «Боже, какой ужас», – думала я.
– Что мне теперь делать? – спросила Лиза.
– Все будет хорошо. Не верь ни единому слову этой суки – отозвалась Вета. – Ты все сможешь. Мы всегда побеждали. Вспомни, какая ты на самом деле. Ты что, забыла?
Мне больше нравились настроение и железная твердость Веты, нежели слабая, вечно в себе сомневающаяся Лиза.
До конца августа, полных 90 дней, я пробыла в этом центре. Каждый день со мной занимались по 4 часа. У меня был главный физиотерапевт Патрик, в обязанности которого входила моя моторика. Келли, мой occupational therapist, должна была научить меня новым бытовым навыкам. Терапевт речи и голоса, уже не помню ее имени, очень неприятная особа и психолог, молодой рыжеволосый парень, которого звали Киф.
День начинался в шесть утра. Приходила нянечка ночной смены, каждый день другая, которая должна была подготовить меня к «рабочему дню». Мокрыми салфетками она вытирала все мое тело, поднимая руки, раздвигая ноги и переворачивая меня с боку на бок, проверяя при этом, не появились ли за ночь пролежни. «Ну и работка, – думаю я себе, – ладно, худая и молодая, это еще цветочки. А эти толстые люди, как она вообще может поднять их ноги, которые весят как все мое тело. И все это за 11 долларов в час! Не мудрено, что некоторые из них не выглядят счастливыми…»
Потом нянечка, высушив и присыпав все мое тело тальковой пудрой, начинала меня одевать. Некоторые делали это с заботой, а другие – лишь бы побыстрее отделаться. Мягкость и грубость чередовались день ото дня, оставляя у меня в душе рубцы то обиды, то благодарности. Как голодная собачка смотрит в глаза хозяину, надеясь на кусочек ласки, я чувствовала себя абсолютно беспомощной. Но даже собака может убежать от хозяина. А я не могла пошевелиться, я была в полной власти этих совершенно чужих и незнакомых мне людей.
Первую неделю терапевты занимались со мной в кровати, мучая меня своими нескончаемыми вопросами.
Патрик колол меня чем-то, проверяя рефлекторные реакции глубоких мышц. Потом тер чем-то мягким, проверяя нервные окончания кожи, сгибал и разгибал колени. Проверял, чувствую ли я, где находится в пространстве моя нога, понимаю ли, согнуто или выпрямлено колено, повернута стопа влево или вправо. Нескончаемые вопросы. Ничего я не чувствовала. Полный ноль.
Доктор-гинеколог зашла и начала всовывать мне пальцы во все дырки… проверить что я чувствую. От этого, очевидно, зависел план моего опорожнения. Это было первое ощущение, которое я даже сначала не заметила, настолько естественным оно было. «Ой!» – вскрикнула я от неожиданности.
– Вы чувствуете мои пальцы? – спросила она.
– Да, ой! – опять вскрикнула я.
– Это очень хороший знак, очень!
Мне стало легче…
– Хороший знак – это хорошо, – сказала Вета.
Келли делала тоже самое, только с моими руками. Важно записывая все в журнал, измеряя различными приборами, линейками и транспортирами.
Речевой терапевт, крайне неприятная молодая женщина лет тридцати, холодная и равнодушная, заставляла меня читать вслух, что я очень не люблю еще с детства, предпочитая читать про себя. Дуть в какие-то трубочки, чтобы заставить мои легкие опять работать в полную силу. Требовала держать звук «А» как можно дольше, замеряя секунды на своих крутых Apple Watch42, которые она неустанно демонстрировала передо мной. Она важно жестикулировала левой рукой, намного чаще, чем правой, хотя она была правша. Непонятно, что она показывала – часы или огромный бриллиант на своем безымянном пальце. Может быть, поэтому она мне и была неприятна. Может быть, я завидовала этому кольцу. И вообще. Почему такой мерзкой особе кто-то сделал предложение. А мне нет.
