Но когда она упала на колени и буквально взвыла, мне казалось всё, я больше не выдержу. Я чуть не обезумел от желания послать всё к чёрту, обнять её, осушить губами слёзы, шепча мольбы о прощении. Но это было бы чудовищной ошибкой. Выросший среди грязи, продажности и жестокости, я и сам стал моральным уродом. У меня не было примера нормальных отношений или семьи, только воспоминания, далёкие и размытые. У того же Лёхи была схожая ситуация, но он оказался сильнее, был способен на чувства и отношения. Был готов нести ответственность за кого-то кроме себя. Во мне же подобное не было заложено с рождения или атрофировалось со временем, но я чувствовал — это не для меня. Я не могу и не умею любить, не хочу этого. Не способен хранить верность, не готов к серьёзным отношениям. Не хочу перед кем-то отчитываться или за кого-то отвечать. Я из той категории ублюдков, которые трахают всё что движется, пока член стоит и заканчивает свои дни старым,
одиноким, озлобленным импотентом. Моя золотая мечта — полная ничем и никем неограниченная свобода. И тем не менее, глядя на агонию Алины, я ощущал как меня начинает трясти от ужаса ситуации, от боли в груди, которая была лишь отголосками той, что испытывала девушка. Удерживать маску холодного безразличия становилось всё сложнее. И только годы практики не позволили мне сорваться. Жизнь научила меня скрывать эмоции. Прятать под маской: боль, отчаяние, ярость и даже обжигающую необъятную ненависть. И наверное впервые мне было так сложно держать себя в руках.
Таща её в сторону прихожей я просто не знал, что буду делать, если она не очнётся. Я бы не смог выставить её из квартиры голой. К моему облегчению Алина изъявила желание одеться. А уходя, девушка буквально добила меня, смотря будто прямо в душу, своими невероятными шоколадными глазами, — она, после всего, что я сделал, пожелала мне счастья.
Захлопнув дверь, я упёрся в неё лбом, делая глубокие вдохи-выдохи, потому что кислорода отчаянно не хватало. Тщательно сдерживаемые эмоции прорывались наружу. Боль, горечь, отчаянное отвращение к себе на грани ненависти вылились в приступ бездумной агрессии. Схватив первое, что попалось под руку, а этим оказалась щётка для чистки обуви я, заорав, запустил её в пространство и попал в висящее на стене зеркало. Оглушительный звон немного отрезвил меня и удержал от дальнейшего разгрома квартиры.
Когда я вернулся в комнату, мой взгляд наткнулся на жёлтую футболку подаренную когда-то Алиной, которую я швырнул девушке, словно комок грязи. Подняв её, смотрел на эту незамысловатую вещицу и чувствовал, как в горле образуется отвратительный ком. Теперь эта кричаще яркая тряпка, всё что осталось мне от самого светлого человека, которого я встречал в жизни. И тут меня словно током ударило. Малышка сейчас где-то посреди ночи, на улице, совершенно одна в состоянии, которое вызывает серьёзные опасения. Всё это время, где-то на переферии сознания я молил её мысленно о прощении, убеждал себя в правильности своего поступка, надеялся, что после этого её чистота и свет не угаснут. Но мне ни единого раза не пришло в голову, что с ней может что-то случиться там, на улице. Все девицы, которых я выставлял до этого, были «воробьями стрелянными» и им не впервой было оказываться на улицах ночного города, да и уходили они в полном адеквате, в отличии от Алины.
Чёрт! Одним прыжком добрался до стола с ноутбуком, когда загрузилась система, запустил программу-шпион. Маленькая, и конечно же незаконная программка, позволяющая отслеживать человека по сигналу мобильного телефона. Ею снабдил меня, и ещё нескольких парней Сева, чтобы мы не дёргали его постоянно с подобными вопросами. Алина стремительно куда-то перемещалась и путь её лежал явно не в район, где расположено общежитие. Наладив удалённый доступ между ноутбукам и смартфоном, быстро переоделся, прыгнул в машину и двинулся вслед за девушкой. Вскоре она остановилась, и я припарковав машину за углом какого-то дома, вышел и направился посмотреть что к чему. Она лежала в зарослях травы и в голос рыдала. Громко, надрывно, выворачивая этими звуками душу наизнанку. Заставляя себя чувствовать последней мразью в мире. До дрожи в теле, до неконтролируемого крика хотелось подойти к ней и утешить, обнять и сказать: «не плачь, маленькая, я не стою того. Прости мудака, пошли домой». Но нельзя. И пристроившись за колесом чьей-то машины, я сидел и слушал её слёзы, стискивая зубы и сжимая кулаки. Охранял её уединение, чтобы никто не обидел. Не позволю, удушу голыми руками. Никому недозволено обижать её. «А тебе, кто тебе дал право причинять ей такую боль?» — спрашивала проснувшаяся так не вовремя совесть. Только когда взошло солнце, девушка окончательно успокоилась, поднялась на ноги и усмотрев адрес своего местонахождения, вызвала такси. «Вот и всё, малыш. Прощай» — произнёс я мысленно, глядя вслед уезжающему автомобилю.
