— Да, — шепнула она сквозь тихий стон, не раздумывая, забыв о всех своих злых словах и мыслях о мучавшем принцессу императоре, забыв о своем ужасе перед ним, забыв о судьбе своей предшественницы. Зачерпнула ложечкой преподнесенный на подушечке розовый десерт, причем, поднесенный к столу прежде всех блюд трапезы, проглотила и облизала серебро с нарочитой дерзостью. И тут же покраснела, как маков цвет, испугавшись собственного бесстыдства. — Но вы же не поступите со мной, как с леди Марцелой, мой император?
— Конечно, нет, не бойся. Ты — моя фаворитка, любимая женщина, а с любимыми я не поступаю так, как с глупыми наложницами, возомнившими себя императрицами. Ты — сама скромность, само очарование, моя прелесть, — Алэр поцеловал ее руку выше запястья, слегка отодвинув рукав — по этикету, самый интимный из дозволенных на публике поцелуев, когда речь не о новобрачных. И раскрыл снежный портал.
Нет, император не лгал. Так, в точности так, как с Марцелой, он с этой девушкой не поступит. Все будет иначе хотя бы потому, что цель на этот раз у Алэра другая.
Двое суток ушли на подготовку.
Он увел Эбигайл в один из своих тайных домов-подснежников, о которых не знала ни одна живая душа. За их сохранностью следили снегурочки, они и прислуживали Алэру и его игрушке.
Он не тронул ее девственность.
Зато все остальное потрогал за двое суток везде, во всех позах.
И не мог остановиться. Слишком манило его давно забытое тепло настоящего человеческого девичьего тела, какое может таиться только в той, кто не знал магии. То сердечное тепло, которое горит вместо магического в человеческих сосудах. То, которое греет жарче, проникновеннее, дольше любой магии, если женщина влюблена.
С Марцелой у него так и не дошло до тела. Темно-рыжую дочь какого-то гардарунтского барона император собирался брать с толком и расстановкой, с подробной записью происходящего и впоследствии с показом в магическом зеркале упрямой невесте (характером оказалась вся в Роберта, дрянь!). Если бы фрейлина его не разозлила, была бы еще жива…
А светло-рыжую Эбигайл он брал (в пределах дозволенного, конечно) с чувством.
Во-первых, с чувством досады. Самое большее он позволить себе не мог, пришлось ставить магический ограничитель, не позволявший углубиться и превратить девушку в женщину одним толчком.
Но зато Алэр познакомил пылкую девственницу-фаворитку со всеми иными способами любовной близости. И чувство удовлетворения он тоже испытал многажды, несмотря на неумелость любовницы.
Более того, лаская и обучая доверчиво льнущую к нему наивную рыжую мышку с упругими грудями, мягкими ладонями и нежным язычком, он испытал даже давно забытое чувство нежности.
И чувство легкой грусти, когда пришел срок расплаты с Темным владыкой.
И напоследок, уже после того, как принес девушку порталом в указанное Азархартом место, в проклятую долину, — некое непонятное, неприятное, саднящее чувство, которое с натяжкой можно назвать угрызением совести, если бы оно не исчезло в тот же миг. Этот намек рассеялся как не было — от одной только мысли, одного воспоминания о той дани темным, которую он, император Алэр, платит ради сохранения в неприкосновенности всего Севера и его синей магии.
Что на этом фоне утрат, отречений, предательств и жертв — какая-то крохотная рыжая искорка, промелькнувшая и погасшая в белых снегах вечной мерзлоты?
Но имя искорки Алэр будет помнить. А это уже огромная честь для нее. Он и жен-то своих не всех помнил.
Император не стал повторять свою ошибку с Марцелой, запомнившей предсмертные пытки и миг смерти, и на теле Эбигайл, отданной на развлечение Азархарту, не оставил запечатлевающие зеркала.
Как ни хотелось самому Алэру узнать часть личной жизни врага, а если повезет, и его тайны, решимости на это не хватило. Зато хватило осторожности. Ни к чему новой кукле помнить ночь с Темным владыкой. Это должно остаться тайной для всех.
Более того, он усыпил жертву еще до того, как положил на разбитый алтарь, прикрытый сверху белой песцовой шубой. Глубоко и надежно усыпил, но не до смерти.
Можно было бы притвориться, что сделал это из милосердия, чтобы нежная Эбигайл не испытывала ни боли, ни ужаса. Но лгать самому себе Алэр не стал. Не милосердие, — откуда у него, не имеющего сердца, такие странности, — но из осторожности. Чтобы не проболталась.
Ее внешность он изменил заранее, как менял ледяные лица своих снегурочек. Чуть больше холода, и вот уже более светлыми становятся волосы, превращаясь из светло-рыжих, как осенние листья, в золотистые; исчезают небольшие веснушки на носике, да и сам он слегка удлинняется, утрачивая неаристократическую курносость.
Алэр, слегка надавив на веки спящей, приподнял их, чтобы убедиться, что из теплых зеленоватых глаза Эбигайл стали холодными серо-голубыми. Не фиалковыми, но и так сойдет.
Ведь что известно о дочерях Роберта и Хелины? Что они светловолосые, голубоглазые, стройные и глупые. В последнем Азархарт не сможет убедиться, а в остальном всё на месте. И теперь Эбигайл вполне могла сойти за принцессу Виолетту, если их не ставить, точнее, не положить рядом.
