– Если ты не против, – вполголоса предложил я, – мы могли бы встретиться ещё разочек, и не обязательно в погребе.
Она согласно кивнула и с улыбкой произнесла:
– Я скажу, когда…
С лейтенантом Широбоковым у нас всё ладилось. В меру требовательный и вполне демократичный, он к тому же знал своё дело и уверенно передавал его экипажу. В полётах вёл себя спокойно, не раздражался по пустякам и в отличие от моих прежних инструкторов не применял в качестве аргументов матерных слов. На разборе полётов он, прежде всего, старался понять, уразумели ли мы причины допущенных ошибок. Иногда соглашался с нашими объяснениями и удовлетворённо кивал головой, но чаще вставлял своё видение на выполнение отдельных элементов, вскрывая самую суть допущенного промаха.
Как-то во время контрольного полёта в зону после отработки боевых разворотов и поворотов на горке я попросил Широбокова показать, как на практике выглядит превышение:
– Третий год слушаю, а не сталкивался.
– Понятно, – отозвался он с задней кабины, – сейчас увидишь.
Самолёт свалился на крыло и понёсся к земле в глубоком пикировании. Над лесом он вышел в горизонтальный полёт и юркнул в глубокий узкий овраг, похожий на ущелье. Края оврага остались над головой, внизу змеилась безымянная речушка и только впереди виднелся краешек голубого неба.
– Посмотри на высотомер, – раздался в наушниках голос инструктора, – какая высота?
– 150 метров.
– А мы практически под землёй. Вот тебе и превышение.
Самолёт свечой взмыл в зенит, набрал требуемую высоту, и мы направились в сторону аэродрома.
– Надеюсь, тебе понятно, что самому выполнять такие трюки непозволительно, – строго сказал инструктор. – Иначе мы крепко поссоримся.
В парковые дни весь экипаж поступал в распоряжение механика Пал Палыча Гаврюшина. Человека по нашим меркам пожилого, степенного и обстоятельного. Приняв от меня доклад о прибытии, он неспешно вытирал ветошью руки, обходил строй и ставил задачу:
– Вот что, босота ясноглазая. Сегодня будем устранять зазоры между тряпкой и фюзеляжем. Но сначала отдраим движок и почистим кабины. Я правильно выражаю свои мысли?
Соглашаясь, мы хором кивали головами, поскольку другой альтернативы не было.
Пал Палыч распределял команду по объектам, вручал шанцевый инструмент в виде шприцов, вёдер с керосином и ветоши, и мы приступали к работе. Относился он к нам с уважением.
А началось всё с первой встречи.
Нужно сказать, что в авиации, как нигде, очень популярны розыгрыши. Они, как хороший анекдот, поднимают настроение и способствуют снятию стрессов.
Вот и Пал Палыч решил как – то подшутить. Копался, копался в двигателе, потом, этак натурально, сплюнул в сердцах, швырнул гаечный ключ на землю:
– Чёрт побери, – говорит, – так и знал, мать твою перемать! Девин, – кричит, – ко мне!
Женька Девин выскочил из-под фюзеляжа, вытянулся перед Гаврюшиным. Что это, думает, механик взбеленился.
– Возьми – ка, дружок, ведро, да сгоняй на ГСМ. Пусть тебе ихние специалисты плеснут литров пять жидкой компрессии. Одна нога – здесь, другая – там.
На чём хотел купить! Да мы про эту подначку ещё в аэроклубе слыхали. Но вида Женька не подаёт и на полном серьёзе отвечает:
– Не могу, товарищ старшина. Тара не та. По инструкции компрессию в баллонах хранят.
– Молоток, шкет, – заулыбался Пал Палыч. – Соображаешь, значит, в технике. Иди, занимайся своим делом.
В выходные и праздничные дни в увольнение из лагеря не отпускали, за редким исключением тех, у кого родители проживали где – то рядом. Остальные, если не предвиделась авральная работа, проводили свободное время на стадионе. Болтались на кольцах, качались на брусьях, осёдлывали коня, играли в футбол, волейбол и, конечно, в баскетбол.
Ростом я выше среднего, и потому с лёгкой руки Володьки Дружкова приобщился к баскетболу. Кроме того, я помнил, что моя первая любовь очень им увлекалась, и я считал своим долгом при случае показать ей своё мастерство.
Высокий, поджарый Вовка, вылепленный из мускулов парень, легко передвигался по площадке, прекрасно владел обводкой, стремительно отрывался от защитников и мягко, пантерой взлетал у щита, точно посылая упругий мяч в корзину.
Я играл на редкость плохо, и Дружков в пылу схватки называл меня тюфяком, мешком и матрацем с подушкой. Волейбол был предпочтительней, но и там я выступал в роли любителя, предпочитая батут и лопинг. Впоследствии я стал призёром училища в соревнованиях на этих снарядах…
Третья июльская суббота подарила мне неожиданный приятный сюрприз. Мы занимались уборкой территории, когда громкий голос дежурного по лагерю выкрикнул мою фамилию.
– К тебе какая-то девушка приехала, говорит, что сестра. Ты никогда не говорил, что у тебя есть сестра. Да вон она, с капитаном разговаривает. Иди, встречай…
Взглянув в указанном направлении, я увидел около штаба Светку Веснину собственной персоной. Ай, да Светка! Вот уж действительно сюрприз!
В нарядном летнем платье в горошек, с цветастой косынкой на шее и в лёгких спортивных тапочках на босу ногу, она нетерпеливо помахивала платком, во весь рот улыбалась и пожирала меня глазами.
