Неискушённые в жанрах журналистики, ребята посчитали, что я написал рассказ. Разубеждать их в этом я не стал, побаиваясь обвинения в подтасовке фактов.
Редакция ежегодно объявляла конкурсы по жанрам и, как правило, подводила итоги к Дню Победы, почти совпадающем с днём печати. Участия в них я не принимал, считая, что к маститым журналистам не подхожу по весовой и умственной категориям, а проигрывать не позволял юношеский апломб. Однако был приятно удивлён, когда в списках победителей нашёл своё имя.
По этому случаю в полк прибыл мой куратор – майор, среднего роста военный, добродушный, слегка раздобревший и чрезвычайно разговорчивый.
Мы долго и с обоюдным интересом обсуждали планы редакции, соприкасались с проблемами в обучении, определяли ближайшие задачи и перспективы творческого роста. Весёлый и подвижный, майор по ходу разговора вставлял крепкие словечки, сыпал прибаутками и травил анекдоты на журналистские темы.
Встреча произошла накануне праздника, а утром на построении начальник политотдела полка зачитал приказ Командующего Сибирским округом, в котором мне за активную и плодотворную работу в газете объявлялась благодарность и вручались именные наручные часы. Новенькие, анодированные, с центральной секундной стрелкой, они побежали по рукам ребят, выражающих неподдельное одобрение и здоровую зависть. Моя старенькая «Победа», заметно проигрывала в эстетике, да и поизносилась за три года изрядно. Я ожидал увидеть на задней крышке подарка надпись со своей фамилией, но у Командующего на гравировку, наверное, денег не хватило.
Однако этот, в общем – то незначительный факт не помешал мне чувствовать себя героем. Я ходил гордый и надутый, как индюк. Мишка Звягин категорически потребовал обмыть награду. Я согласился, но поставил условие: обмывать без спиртного. Не всем это понравилось, но что поделаешь, хозяин – барин. Известием с таким событием, как премия на ниве журналистики, не поделиться с друзьями и родными я не смог, втайне надеясь, что информация об этом дойдёт и до зооинститута…
Лето пятьдесят девятого года выдалось на редкость горячим. От жары под сорок посохли все цветы на клумбах, несмотря на тщательный уход и ежедневный полив. Сухой раскалённый воздух нещадно скручивал листву, и чтобы как-то спастись от невыносимого зноя, полёты планировали с четырёх утра.
Задолго до рассвета авиационный городок оживал, и его обитатели, наскоро умывшись, спешили на аэродром. Курсанты проглатывали лёгкий завтрак, проходили медицинский контроль и неторопливо, сонно брели к самолётам. Истребители расчехляли, и пока разведчик погоды выполнял свою неизменную работу по исследованию воздушного пространства в районе предстоящих полетов, проводили подготовку, пробовали работу силовых установок, сверяли показания приборов.
Потом лётный состав собирался в классе предполётной подготовки. Обычно начинал старший метеоролог, докладывая об особенностях воздушной обстановки, доктор информировал о состоянии здоровья курсантов и инструкторов, инженер эскадрильи – о готовности техники, а под занавес о конкретной погоде говорил и лётчик – разведчик.
Руководитель полётов напоминал о строгом выполнении плановой таблицы и других, важных на его взгляд деталях, от которых зависела безопасность и чёткость работы, и по традиции заканчивал выступление фразой «вопросы есть?». Как правило, вопросов не возникало, и тогда раздавалась долгожданная команда « по самолётам».
На втором году обучения на МиГ – 15 – х мы приобрели статус равноправных с постоянным лётным составом, и даже техники самолётов, офицеры по званию, рапортовали нам, курсантам, о готовности материальной части к полётам, приложив руку к головному убору.
Ослабла опека и со стороны инструкторского состава. Предполётный и послеполётный разговоры не касались о выполнении заданий вообще. Речь шла об особенностях и тонкостях выполняемых элементов, о тех нюансах, которые позволяют добиться превосходства над воображаемым противником в воздушном единоборстве.
Сулима имел полное право гордиться своими питомцами. Почти всё, что он умел, передал каждому. Это был инструктор от Бога, профессор – педагог, умеющий из кучи дерьма выудить ту самую золотинку, которая впоследствии становилась сердцевиной высоких бойцовских качеств лётчика – истребителя. Стоит ли говорить, что инструкторами становились лучшие из лучших выпускников в училище. Однако в нашей среде укрепилось твёрдое мнение, что остаться «инструкторить» – значит навсегда расстаться с мечтой о большом небе.
Положение о том, что эта должность на ступень выше, чем в строевой части, никого не прельщала. Возможно, что одной из причин негативного настроя остаться в училище являлось слишком затянувшееся обучение. Судите сами: вместо положенных двух лет мы добивали четвёртый. Казарма была почти тюрьмой, а всякие ограничения становились пыткой. Душа рвалась на свободу, и до смерти хотелось самостоятельности.
Разговор об инструкторской работе коснулся и меня. В приватной беседе Сергей Александрович прямо спросил, как я отношусь к этому вопросу.
