Наконец наступил долгожданый день, – день испытаний на лётную зрелость. По плановой таблице моим проверяющим должен был быть полковник Шмелёв. Однако в последний момент капитан Сулима подошёл, спросил о самочувствии, ободряюще хлопнул по плечу:
– Полетишь с председателем комиссии. – Шмелёва медики к полётам не допустили. Ты справишься, я знаю.
«Вот тебе, матушка, и Юрьев день!» – дрогнуло моё сердце. Ну, чем я тебя провинил, Господи? Шмелев, говорят, боевой летчик, а председатель комиссии
– не сахар, уже двоим, закатал по технике пилотирования по четвёрке. Не судьба, значит.
– Так, – сказал генерал, помахивая стянутым с головы шлемофоном: – Про задание, к которому готовился, забудь. Выполнишь пару крутых виражей, переворот, пикирование, петлю и боевой разворот, а там посмотрим. И не выпендривайся. Делай так, как умеешь. Готов?
– А как же, товарищ генерал? Готов, как пионер! – бодро ответил я.
– Ишь ты, шустряк, – добродушно одобрил проверяющий. – Тогда вперёд, пионер.
Простота генеральского лексикона мне понравилась.
Мы подошли к спарке, и Авдеич, тридцатилетний техник самолёта, по всей форме доложил генералу о готовности матчасти к эксплуатации.
Проверяющий неторопливо поднялся в заднюю кабину УТИ, я ящерицей скользнул на рабочее место, накинул привязные ремни, по привычке осмотрелся, фиксируя показания приборов, положение тумблеров, переключателей и рычагов управления. Всё было в ажуре.
– Запрашивай разрешение на выруливание, – донёсся из задней кабины приглушенный генеральский голос и больше я его не слышал, вплоть до посадки. И только на земле, когда я зарулил на стоянку, откашлявшись, бросил:
– Замечаний нет. Но перегрузочка на виражах предельно ощутимая.
Пока я, стоя в сторонке, ломал голову, хорошо это или не очень, Сулима отделился от генерала, нашёл меня глазами и украдкой поднял большой палец вверх – жест, понятный даже глухо – немому.
Вскоре были подведены итоги, и к нашему ликованию экипаж капитана Сулимы получил общую отличную оценку. И Девин, и Чирков и Мазикин заработали пятёрки, и только Володька Забегаев срезался на боевом развороте, но огорчения на его лице никто не заметил.
Сулима ходил именинником, на радостях пригласил всех в гости, и мы с удовольствием выпили по маленькой, празднуя триумф инструктора и нашу замечательную победу.
Не скажу, что это был последний полёт в училище. Доводилось летать и позже, но в других, уже в качестве пассажира, когда я стал профессиональным журналистом.
Конец августа и весь сентябрь братва томилась в ожидании приказа Министра Обороны о присвоении первого офицерского звания.
Нам выдали комплект офицерского обмундирования. Его было так много, что еле помещалось в два приличных размеров чемодана.
Все увлеклись подгонкой, и для пошивочного ателье снова наступили авральные дни. Всё тот же резвый закройщик – толстячок хлопотал, бегая вокруг нас, заставляя по несколько раз снимать и наряжаться в пахнущие новизной элегантные костюмы. Это был настоящий портной, по уши влюблённый в свою профессию, как мы в полёты, и там, где нам казалось, что китель и брюки сидят по фигуре, он обнаруживал только ему известные изъяны. Мы терпеливо сносили неудобства и безропотно подчинялись всем его капризам. А потом, уже в казарме, снова облачались в новенькую, в буквальном смысле с иголочки, парадную форму, надевали сияющие в зайчиках солнечного света ботинки, не торопясь, повязывали голубые галстуки на белые рубашки, подпоясывались канареечного цвета парадным ремнём, набрасывали на головы офицерские фуражки и в самодовольном смущении дефилировали по казарме. На ремнях ещё сохранилось устройство для подвески офицерского кортика, и мы с огорчением сетовали, что пару лет назад какому – то чиновнику пришла паскудная мысль в целях экономии упразднить выдачу холодного оружия вновь испечённым офицерам. А вот лётчиков морской авиации этот приказ не касался. Обидно, но выше головы не прыгнешь.
Местные парикмахерские за две последние недели выполнили годовой план.
Стриглись все, и по самой последней моде – под «полечку». Рассматривая себя в зеркале, мы тщательно оценивали работу цирюльников и безропотно платили по явно завышенной таксе.
Магазины райторга тоже не были в накладе. Все чемоданы, даже те, что долгие годы пылились на складах, были реализованы: не везти же офицерское приданое в паршивых рюкзаках.
Большой популярностью пользовалась и местная фотография. Мы снимались персонально, парами и группами, фиксируя на память счастливые лица ещё не офицеров, но уже и не курсантов. Фотографии по большому счёту были так себе, средненькие, но считались по прейскуранту художественными.
В этот же беспокойный период произошло событие, которого я с нетерпением ждал. На партийном собрании я стал членом КПСС. Проголосовали за это решение единогласно.
Обо всех событиях я подробно написал в окружную газету, сопроводив материал снимками друзей и инструкторов. Редакция среагировала во – время, и моя зарисовка вышла как раз в день присвоения лейтенантского звания. Впрочем, публикации, как и гонорара, я уже не увидел.
