Постепенно ажиотаж стал спадать, толпа редела, рассасывалась по городку, и лейтенанты под крендель чинно вели своих родных и девушек по принаряженным аллеям. Аура беспечного веселья и безобидного щебетанья, словно бархатом, мягко и нежно покрывала и людей, и постройки и всю округу вместе с аэродромом и присмиревшими на стоянках самолётами. Те, кто был свободен, остались в казарме, некоторые отправились в штаб выправлять проездные документы и получать денежное содержание.
Кроме двухмесячного жалования, мне выдали премию за красный диплом, и теперь внутренний карман моей тужурки приятно оттопыривался и вселял уверенность, что всё будет хорошо.
К курсанту… э-ээ, простите, к лейтенанту Давлетшину явилась с вещичками топчихинская красавица. По обоюдному согласию они должны были ехать к месту его службы вместе. Давлетшин оставил невесту караулить чемоданы в курилке, и убежал в штаб батальона выправлять проездные документы, да так и забыл вернуться, в спешном порядке укатив в Барнаул на ближайшем поезде. Брошенная самым бессовестным образом девушка нашла утешение в старых подшивках газет, обнаруженных в багаже беглеца.
Этой трагикомичной сцены мне увидеть не удалось, и узнал я о ней из письма Вовки Забегаева, оставленного в училище работать инструктором.
Заключительным аккордом незабываемого торжества прозвучал прощальный праздничный обед, организованный вскладчину.
В Красном углу за почётным столом лицом к залу сидели именитые гости из местной знати и командование. Лились рекой поздравительные речи и вино, от имени новоиспечённых лейтенантов кто-то выступил с благодарственной речью и проповедью, а за столиками слегка подвыпившие ребята клялись друг перед другом в вечной дружбе.
Перед разводом Мишка Звягин затянул песню « Мы друзья – перелётные птицы…», её дружно подхватили и на этой оптимистической ноте стали расходиться. На выходе из столовой я бросил взгляд на раздевалку, где провёл с Зойкой немало приятных минут, и искренне пожелал ей удачи в жизни.
Через два часа, слегка обалдевший от событий и выпитого, я вместе с группой ребят трясся на местных колдобинах в гарнизонном стареньком автобусе, навсегда увозившим нас из милой альма-матер. И сердце колотилось часто и звонко, и щемящее чувство сжимало грудь, и было почему-то и радостно, и грустно и тревожно. Так, очевидно, чувствует себя жеребёнок, отбившийся от табуна, перед бескрайними просторами ковыльных степей…
– Разрешите доложить?
Взяв под козырёк, я стоял на пороге родного дома, подпираемый с двух сторон внушительных размеров чемоданами, смотрел на изумлённую мать, и улыбка от уха до уха раздирала мои щёки.
– По случаю окончания истребительного училища прибыл в очередной отпуск! Здравствуй, мама!
Впоследствии я не раз сравнивал эту картину с Ивановской, увиденной по случаю в Третьяковке – «Явление Христа к народу». И было в них что – то похожее.
Мы припали друг к другу, и материнские глаза, переполненные слезами радости, засияли от счастья. Заметно подросший Юрик повис у меня за спиной, а мать, оторвавшись, осмотрела меня сбоку и покачала головой:
– Осподи, я как знала. Собралась на базар, да что-то расхотелось.
– А ну-ка, мать, дай и мне обнять сына, – шагнул навстречу поседевший мартеновец, и мы молча и крепко обнялись.
Дом наш был всегда хлебосолен. Даже в голодные военные годы у матери для прохожего всегда находилась корочка хлеба, чтобы заморить червячка, и она никогда не скупилась, отрывая порой от семьи последнее.
– Бог взял, Бог и даст, – объясняла она свои поступки незатейливой поговоркой.
А здесь событие исключительное – старший сын, надежда семьи, состоялся!
И этот субботний завтрак затянулся до обеда.
К вечеру в нашей небольшой квартирке яблоку не куда было упасть. За столом мест не хватало, и подвыпившие друзья и вовсе незнакомые мне люди устраивались, как могли. Раскрасневшаяся и весёлая мать хвасталась перед товарками моим красным дипломом:
– С отличием, паршивец он этакий! Не зря, стало быть, я его порола, как сидорову козу!
Подруги одобрительно шептались, ели меня глазами и, не скрываясь, завидовали матери.
Кроме братьев Григоровых, заглянула на огонёк и их сестра Зиночка, успевшая после родов заметно раздобреть. Она обзавелась семьёй, и теперь жила отдельно. Я мысленно представил её своей женой, и совершенно не одобрил своего выбора.
К полуночи я так устал, что мгновенно уснул на своей старой подружке – кровати. А наутро, ещё не успев разомкнуть глаз, почувствовал дразнящие запахи материнской стряпни.
Праздник продолжался. Всё повторилось по вчерашнему сценарию, но на этот раз за столом восседала элита старшего поколения. В полном комплекте явилась семья моей сестры Марии. Александр, её муж, по-солдатски крепко стиснул меня в объятьях, троекратно расцеловал и шутливо спросил:
– Надеюсь, господин лейтенант, вы позволите старому вояке осушить в вашу честь пару-тройку бокалов?
– Не возражаю, – ответил я ему в тон, и мы рассмеялись.
Племянница Люська заметно подросла и пополнела. Смущаясь, она протянула мне букетик цветов и застенчиво поздравила.
