– Со-со-сонхва! Т-т-ты в-в-в… – боясь, что она могла умереть прямо на месте, Ёмбок протянул руку, чтобы потрясти ее за плечо. Но не успели его пальцы коснуться ее, Сонхва мрачно спросила твердым и холодным как лед голосом:
– Так куда уехал Пхильдо?
Стараясь подавить волнение, готовое вот-вот вырваться наружу, Мусок ускорил шаг. Будь он верхом, получилось бы быстрее, но сейчас в его распоряжении были лишь сильные ноги да крепкие кожаные сапоги. Он и не думал, что понадобится далеко идти, но, узнав ее, не мог не пойти следом. Ок Пуён! Невероятно! Он наконец нашел обольстительницу, которую так долго искал.
«Если б не это, никогда бы и не узнал, что она все это время скрывалась прямо во дворце», – подумал он, крепко сжимая в руке заколку пинё. Именно из-за этой серебряной заколки с цветочным узором ему пришлось выбраться наружу. Пока Мусок угрозами заставлял людей выплатить долги, торговец – разносчик украшений, какие по душе девушкам, провел на монашеском постоялом дворе целый день, а после ушел. Мусок вернулся уже после его ухода и, слушая рассказы Пиён о прекрасных украшениях, которые она видела, заметил ее тоску. Она не была падкой на безделушки, но все равно немного расстроилась.
Пиён распродала все драгоценности, что забрала с собой, покидая дом Ёнъин-бэка, и у нее не осталось даже кусочка шелка, который можно было бы повязать на голову. Заколки, шпильки, серьги, кольца каракчи, бусины, мешочки для благовоний и даже цветные веревочки – ничего из этого больше ей не принадлежало. Единственным сокровищем, что у них осталось, была заколка Сонхвы, которую они забрали из укрытия Ю Сима. Но поскольку ни Мусок, ни Пиён не желали вспоминать о Сонхве или смотреть на вещи, с ней связанные, он спрятал ее заколку в одном лишь ему известном месте, чтобы Пиён не приходилось ее видеть. Поэтому, когда торговец прошел мимо, а на лице Пиён промелькнула тень тоски, Мусок бросился следом и, вскоре догнав его, купил ей серебряную пинё. Он впервые выбирал ей подарок, и пальцы его слегка подрагивали.
Может, эта пинё стала для него талисманом? Мусок увидел королевский кортеж, который вез вана и его свиту в Кэгён. Как и все люди, стройным рядом выстроившиеся вдоль дороги, он склонил голову, но распахнул глаза, как только почувствовал какой-то незнакомый аромат. От его сладости таяли все мужчины вокруг. Когда и сам ван, и королева, и все их сопровождающие почти скрылись из вида, рядом появилась девушка в яркой юбке и с траурной шляпой
«Это она!» – догадался Мусок. Он не мог поднять голову без позволения, а она старалась скрыть лицо своей ушитой золотом шляпой, поэтому их взгляды не встретились, но он был уверен в своей правоте. Пульс его участился, а грудь вздымалась ужасно быстро. Ок Пуён. Единственная ниточка, способная привести Мусока к «нему» – врагу Сонхвы, врагу Ю Сима, врагу его товарищей. Ему наконец удалось ее отыскать. Когда казавшийся бесконечным кортеж наконец скрылся из виду и Мусок поднял голову, стоявшие вокруг него мужчины принялись обсуждать девушку, которая только что ушла.
– В чем она вымачивает кожу, чтобы оставался такой запах? Он до того будоражит, что аж ноздри подрагивают, и пьянит сильнее алкоголя.
– Дворцовые женщины пахнут иначе.
– Это и есть та Торасан.
– Точно! Ее ведь прозвали так, потому что всякий раз, как его величество отправлялся на гору Торасан[67], чтобы поохотиться, она следовала за ним.
– Да. Никто не знает ее настоящее имя, но его величество, говорят, стал звать ее Муби – несравненная. Другие с ней и рядом не стоят.
«Ее настоящее имя знаю я», – притворившись, будто ему нет дела до чужих пересудов, Мусок, прислушиваясь, обошел собравшихся со спины. Хотя и Ок Пуён, должно быть, не ее настоящее имя – его, вероятно, дали ей, когда она стала кинё.
От ее запаха у мужчин текли слюни, и вскоре они стали изливать друг другу жалобы.
– Раньше ван ездил на охоту, даже если находился на Канхвадо, а теперь, хотя монголы и сгинули, слишком часто ездит на Торасан.
– Попробуй прицепить себе собачий хвост да погоняться за ним, будто охотничья порода. Его величество ездит туда с Муби-Торасан, так что, может, и увидишь их там.
– А делать-то что, ежели увижу? Кто ж меня утешит, если я буду в одиночестве стоять там как какой-то помешанный?
