Мы меняемся, расставляемся, бросаем. И так по кругу все первые десять минут второго периода. Работаем на износ. На разрыв аорты, жадно хватая воздух на скамейках в перерывах между сменами. Пот течет ручьями, пачкая визор на шлеме. Легкие сжимаются от нехватки кислорода. Мышцы начинают гореть.
Согласно выведенной на куб статистике мы уже в разы перебрасываем противника. Однако ни один из бросков не достигает заветной цели. Заколдовали они свои долбаные ворота, что ли?!
На экваторе матча команда начинает заводиться. Злиться и агриться. Так же как и народ на трибунах, сорвавший себе голос, скандируя: шайбу, шайбу.
Я тоже, честно говоря, на грани. У меня подкипает. Особенно когда понимаю, что противник начинает откровенно грязно играть. На льду становится по-настоящему жарко. Происходит все больше стычек и мелких перепалок. А арбитры все чаще отправляют кого-то на скамейку штрафников.
Я держался до последнего. Честно. Старался не отвечать на провокации и избегать силовой борьбы, пока в очередной некрасивый эпизод, когда тяжеловесный защитник противника исподтишка пихнул в спину нашего молодого нападающего, я не выдержал. Взорвавшись от того, что откровенное нарушение правил прошло мимо внимания судей, с разгону припечатал зарвавшегося защитника в борт. Только просчитался. Арбитры зафиксировали с моей стороны удар клюшкой в лицо. Ск-к-котина!
– Бес, какого хрена ты творишь? – рычит Рем.
Я отмахиваюсь, с психу усаживая задницу на скамейку штрафников.
Официально: мы в жопе!
За две минуты до конца второго периода случается слабый проблеск надежды, когда шайба наконец-то влетает в ворота противника с легкого щелчка Черкасова. Арена взрывается дружным «ура». Но и тут нас всех быстро спускают с небес на землю. Тренерский штаб команды соперников просит видеопросмотр эпизода на предмет неправильного выхода из зоны.
Минуты видеопросмотра тянутся вечность!
А когда главный арбитр выкатывается на лед и разводит руками в сторону, показывая, что гол не засчитан, ледовый сотрясает недовольный бубнеж, а нашу скамейку дружный протяжный матершинный вздох. Два – ноль – счет, с которым заканчивается период номер два.
У нас остается всего двадцать минут, чтобы срочно что-то предпринять. Хотя бы вытащить серию в овертайм – дополнительное время. В противном случае нашу команду можно будет смело записывать в число самых ярких лузеров этого сезона.
Так шикарно тащить весь плей-офф и так феерично продуть в финале? Нет. Так дело не пойдет.
Во втором перерыве в раздевалке затишье. Каждый из парней в своей голове – кубатурит и изыскивает резервы сил, чтобы не просто продержаться еще двадцать минут, а повернуть ход игры в нашу пользу. Даже Федотыч и тот немногословен. Там, где не помогают мотивационные речи, помочь способно только чудо. И мы в него коллективно верим. Молча переглядываемся. Тут все понятно и без слов.
В итоге небольшого совещания на третий период тренер незначительно меняет сочетание пятерок. Рискованно. Но будем надеяться, что этот риск окажется оправданным. Первые минуты третьего периода проходят без лишней суеты на льду. Противник знатно выдохся, а мы пытаемся экстренно сыграться.
И только мое звено начинает двигаться как единый организм, когда случается очередная неожиданная хрень.
Поймав отрикошетившую от борта шайбу, я набираю разгон. Краем глаза отмечаю, что мои партнеры подтягиваются к синей линии. Несусь во весь опор с шайбой на крюке и делаю замах. Собираюсь ударить по воротам, пробивая в девятку, как… в меня на полном ходу врезается сто килограммов мяса.
Защитник команды соперника впечатывает меня в борт, со всей дури заряжая локтем в челюсть. Меня отключает моментально. Один короткий вздох, и в ушах встает серый шум, через который я едва слышу свисток арбитра и ор парней со скамейки запасных. Стискиваю челюсти. В глазах темнеет. А единственная четкая мысль, что мелькает в голове в момент падения: только бы Царица не видела, ей нервничать нельзя…
Столкновение. Удар. Мое сердце запинается.
– Арс! – подскакиваю я с места, прикрывая рот ладонями. – О черт!
– Господи… – судорожно выдыхает Ирина Георгиевна, поднимаясь на ноги.
– Нет, нет, нет, Арс, вставай… – шепчу онемевшими губами.
Время растягивается, подобно резине. Все случившееся страшной стремительной картинкой проносится перед глазами. Меня бросает в жар: опаляет щеки и шею. Я чувствую, как вдоль позвоночника скатываются бисеринки пота. К горлу подкатывает тошнотворный ком. Глаза неотрывно следят за Бессоновым, который ничком падает на лед около борта, прикрывая лицо крагами.
Он так далеко…
Я ничего не вижу…
Арс лежит, а я даже не могу понять, в сознании ли он!
Арбитры останавливают игру. Первые мгновения на арене воцаряется гробовая тишина. Такая, что, даже находясь в достаточно удаленной ото льда ложе, я слышу, как матерятся сокомандники Бессонова на скамейке, вскакивая.
