Выждав ещё один день, он сообщил, что ближайший дешёвый рейс в Гамбург можно приобрести на 26 июня, то есть в середине следующей недели. Его уже подгоняли сроки: пришло письмо из Джобцентра о необходимости явки на
Так как я не отреагировала и на приглашение приобрести билет до Гамбурга, Йенс прислал мне двусмысленные строчки о том, что он намеренно ничего не пишет о Карстене, не желая меня расстраивать. Он ожидал, что я, как обычно, начну его расспрашивать, что случилось, то есть подсяду снова на этот крючок. Но я опять не ответила. Тогда он прислал мне сообщение о том, что Карстен установил новый статус в вотсапе: «Вы двое – самое важное в моей жизни». «Это он написал о нас», – пояснил Йенс. Вполне в духе Карстена с его «хильф синдромом». Однако с таким же успехом он мог посвятить эти строки маме и сестре, что было бы более правильно и логично.
– К сожалению, я не самое важное в жизни Карстена, – ответила я. – Иначе я не была бы заблокирована. И мне не пришлось бы ждать его несколько месяцев, проливая слёзы и умоляя прийти.
– Ваши письма создали ему проблемы с его семьёй, – ответил Йенс. – И это лишний раз доказывает, что он поступил совершенно правильно, заблокировав вас.
– Тогда почему бы ему не переслать голосовое сообщение для меня через вас? Вы же знаете, что Карстен единственный, кто может заставить меня вернуться.
Повисла пауза. На весь вечер и даже утро следующего дня. И я поняла, что Йенс уже ничего не может сделать. Он больше не властен над своим другом и бывшим коллегой, иначе бы он давно воспользовался этим беспроигрышным способом воздействия на меня, и я была бы не только разблокирована, но и получила бы несколько голосовых писем от «моего Тигра», в которых он бы просил меня вернуться и говорил бы о том, что по-прежнему любит меня. Так, как это было в мае, когда я уехала и снова вернулась. Но сейчас этого не происходило. Понимание того, что Карстен уже отказался от идеи меня вернуть, с одной стороны, было болезненно, с другой стороны, облегчало мою ответственность за принятое решение, убеждая меня в том, что я поступила правильно, и освобождая от мучительных сомнений, которые все ещё настигали меня время от времени.
Вскоре пришло новое сообщение о том, что мама «умирает». Не знаю, так это было или нет, но он уже столько раз использовал приём с мнимыми болезнями, правда относительно себя самого, что я не поверила. Пусть простит меня Господь, если его мама действительно слегла. Но когда сталкиваешься с ложью много раз, уже принимаешь за ложь даже правду. Я ещё не забыла, как он имитировал приступы высокого давления, когда пытался сорвать наш с Карстеном секс. Я помнила, как он солгал, что он был при смерти зимой, когда впервые заподозрил меня в чувствах к Карстену. Как он врал мне, что он попал в больницу в мае, когда я сбежала первый раз, а когда я попросила его выслать в качестве доказательства фотографию больничной койки, где он лежит, внезапно «выздоровел» и оказался дома. Таких примеров было бесчисленное множество. Немудрено, что теперь известие о болезни матери я воспринимала как очередной манипулятивный прием, цель которого – заставить меня вернуться.
Я прямо написала ему о том, что я ему не верю и что лимит моего доверия к нему давно исчерпан. Хотя, если его мать действительно больна, мне очень жаль, и я желаю ей скорейшего выздоровления.
– Кстати, моей маме уже известно о вашем письме Карстену, – написал Йенс, – и о ваших отношениях с ним.
– В таком случае, – ответила я, – именно вы виноваты в том, что она заболела. Вам не стоило сообщать об этом пожилому человеку, если вы её действительно любите и беспокоитесь за её здоровье.
– Это сделал не я, а Карстен.
Вот так новость. Я опешила. Мне в голову пришли лишь два вопроса, очень простых: «когда?» и «почему?».
– Он рассказал ей это, когда вы сбежали в мае. Я сам был удивлён. Вероятно, его мучила совесть за то, что в своё время он настаивал на нашей женитьбе.
– На нашей женитьбе настаивали прежде всего вы. И на моём сексе с Карстеном тоже. Его вины здесь нет, – написала я.