На первый взгляд Йенс Хаас производил впечатление добродушного простачка. Его улыбка и невинные голубые глаза внушали полное доверие собеседнику. На улице, в магазине, в электричке, – в любом общественном месте он заговаривал со всеми, кто находился рядом, причём так легко и непринужденно, что вскоре совсем незнакомые люди вовлекались в беседу или просто смеялись и отвечали на его шутки. Меня он тоже сначала ввёл в заблуждение своей кажущейся простотой. Сколько своих мыслей или рассказов о моем прошлом поведала я ему, прежде чем понять, что все это затем используется против меня.
Йенс Хаас на самом деле был кукловод. Или шахматный игрок – так даже точнее. Вся жизнь представлялась ему полем для игры, а люди шахматными фигурами, которые он расставлял по своему усмотрению. Он просчитывал все ходы на много шагов вперед. Невероятно умный, внимательный и проницательный человек, обладающий изворотливым гибким умом и патологической склонностью ко лжи.
Он играл на моих слабостях, на моей доверчивости и на моей порядочности тоже. А моя эмоциональность позволяла ему легко управлять мной. В отличие от меня, он никогда (или почти никогда) не показывал, что он уязвлен. Он затаивал обиду, чтобы потом сделать ответный ход в правильное время и в правильном месте. И он не гнушался даже самыми грязными приемами. Для него ничего не стоило залезть в мой телефон и скопировать оттуда мою переписку, чтобы потом перевести её на своём компьютере, украсть мои документы или вещи, присылать мне фальшивые письма от своих друзей, бывшей жены и Карстена, которые были написаны им самим, предоставлять мне л
ожную информацию или просто не говорить важных вещей, которые мне необходимо было знать. Я уже не говорю о тотальной слежке и контроле за мной, ежедневном и ежечасном. От моего имени он переписывался с немецкими инстанциями, и я до сих пор не знаю содержание этих писем. Зато в моём блокноте были вырваны страницы, на которых я записала адреса немецких ведомств, чтобы не дать мне возможность самой вести переписку с ними. Он намеренно не давал мне карманных денег, чтобы ограничить мою свободу передвижения. А мои личные деньги, которые я обменяла за российские рубли, были похищены из моего кошелька. Причём при попытках добиться правды Йенс всегда отрицал даже очевидное. Если я возмущалась и сопротивлялась, ко мне применяли угрозы. Он шантажировал меня деньгами, которые он должен был отсылать моим детям, или моими чувствами к Карстену. Применялись и угрозы, типа опубликования моих снимков, где я занимаюсь любовью с Карстеном, которые также были сделаны без моего ведома за моей спиной. Очень тяжело было вообще ориентироваться в его мире, где все насквозь было пропитано ложью, всегда быть начеку, всегда соблюдать осторожность, всегда прятать документы, деньги, ходить с оглядкой даже в городе, потому что и там у него были свои глаза и уши в лице бывшей подружки Карстена Мануэлы. Тяжелее всего стало, когда Карстен перестал писать мне. С этого момента все контакты с ним были только через Йенса, и я не могла понять, где муж говорит мне правду о том, что сказал или написал Карстен, а где нет. И я не знала, какую информацию обо мне преподносят Карстену. Нет никакого сомнения, что одной из причин, а может, и главной причиной того, что Карстен отдалился от меня и потерял ко мне доверие, была неверная информация обо мне. Карстен почему-то доверял Йенсу больше, чем мне, хотя я умоляла его зимой в нашей переписке не верить моему мужу и не позволять вбить клин между нами. Тогда мне это удалось. Когда я приехала в Германию – уже нет.
Невероятным было и то, что слова, сказанные мной Йенсу, или моя переписка с ним в вотсапе пересылались соседям, моей сестре и её мужу, Карстену. Конечно, выборочно, вырванные из контекста, что создавало у окружающих впечатление о моей неадекватности или характеризовало меня с самой неприглядной стороны. То, что мои слова или действия были ответной реакцией на его ложь или вероломство, об этом умалчивалось. В их глазах он выглядел, как добрый, заботливый муж, который все делает для меня. Только вот я по каким-то неведомым причинам не ценю этого и веду себя как стерва, доводя до сердечного приступа своими необъяснимыми попытками сбежать назад в Россию. При этом почему-то для всех было совершенно нормально и допустимо, что у меня может быть изъят чемодан, ключи, деньги, документы, а вместе с ними и право решать самой, остаться мне здесь или нет.
Иногда он вел себя как добрый внимательный собеседник, который сочувствует мне и разделяет мои переживания, по поводу Карстена – особенно. Я расслаблялась (нельзя же всегда подозревать только плохое) и даже начинала верить, что он искренне желает помочь, пускалась в откровения, показывала мои эмоции, но потом всплывало такое, что становилось очевидно, что мои слова и чувства снова использованы против меня.