Как выяснилось позднее, я подписала в Джобцентре в тот день договор, по которому, с одной стороны, немецкое государство, обязалось выплачивать мне ежемесячное пособие по безработице в размере около 400 евро, но, с другой стороны, накладывало на меня такие обязательства, что я фактически оказалась пленницей этой страны. Отныне я не имела права покинуть Германию, не получив подписанный в Джобцентре отпуск, который был строго ограничен тремя неделями. Я была обязана также записаться на языковые курсы и регулярно посещать их без права пропустить даже один день без уважительной причины, то есть без официальной справки от врача. Джобцентр параллельно занимался поиском работы для меня, и, поскольку я не владела языком и никакой пригодной в этой стране профессией, я обязана была соглашаться на любую предложенную мне работу, даже если это означало заниматься уборкой улиц или батрачить на кухне в какой-нибудь кафешке, таская тяжелые кастрюли. Мой диплом преподавателя французского языка здесь совершенно не котировался. Несмотря на то, что это был диплом МГУ, я должна была подтвердить его в Германии, и только тогда я могла быть допущена к работе по профессии, не говоря о том, что уровень моего знания немецкого должен быть не менее B1. А пока я оставалась кем-то вроде гастарбайтера, вроде тех узбеков, которые метут мусор на улицах в России. Не то чтобы я гнушалась такой работы, но, если честно, это не соответствовало моим амбициям. Я всю жизнь проработала в офисе, используя только мой ум и знания, я никогда не работала руками, и я была абсолютно не приспособлена к такой жизни. Но, учитывая, что даже за такую работу здесь платили больше, чем за квалифицированный труд в России, с этим можно было смириться. Тем более что, как объяснил мне Йенс, мне вряд ли найдут работу первое время, пока я не окончу языковые курсы. Получать же пособие просто за то, что я живу в этой стране и хожу на занятия, было совсем неплохо, если бы не одно «но» – все мои деньги от государства Йенс оформил на себя, они полностью переводились на его счет, и лично я не получала ни цента.
Но все эти открытия свалились на мою голову позднее. Сейчас я была слишком утомлена дорогой и в то же время счастлива, предвкушая вечернее свидание с Карстеном.
В Бад Бодентайхе на станции мы на время распрощались. Карстен отправился в мастерскую, где должен был забрать свой велосипед, находившийся в ремонте после того, как в феврале его сбила машина. Тогда он отделался синяками, но велосипед был сильно поврежден. А мы с Йенсом пришли домой, и я, искупавшись, пообедав и отдохнув несколько часов, почувствовала новый прилив сил и приготовилась встречать моего возлюбленного, пообещавшего прийти к нам вечером. Впереди меня ждали не очень хорошие времена, но пока я этого не знала.
Конечно, секс между нами в «критические дни» был невозможен, и мы ограничились просто объятиями и поцелуями. И хотя в ноябре эти дни не помешали Карстену, когда он убеждал меня, что «блут ист блут» («кровь это кровь»), неважно откуда, и он привык видеть ее на службе, но я имела потом большие проблемы с остановкой этой самой крови, а проще говоря – кровотечение. К счастью, в этот раз он и не настаивал. В качестве компенсации он остался с нами почти на всю ночь, и мы очень хорошо провели время.