Любовь Советского Союза полностью

И, пока переводчик переводил, Костецкий успел наперебой с Таисией расцеловать Галину и разлить вино.

– Фелис! – закричали испанцы по окончании перевода.

– Ура! – кричали вместе с ними немногочисленные русские.

– Пинче вида[39], – горестно сказал Гальярдо, глядя в заснеженное окно.

Анатолий лежал, положив голову на живот Галины, и прислушивался.

– Ничего не слышно, – наконец расстроенно сообщил он.

Галина расхохоталась:

– А что ты хотел услышать? «Здравствуй, папа»?

Ковров обиделся:

– Я еще послушаю.

– Слушай, – положила Галина руку на голову мужа. – Слушай, а почему именно ты испытываешь новые самолеты? Ведь есть много хороших молодых летчиков, которые тоже могут испытывать новые неизвестные машины.

– Есть много хороших молодых летчиков, – как эхо, подтвердил Ковров, – которые могут испытывать новые самолеты.

– Так почему же все время поручают тебе? – села в кровати Галина.

– А почему в театре все главные роли играешь ты? – хитро спросил Ковров. – Ведь есть много молодых хороших актрис, которые могут сыграть главные роли, а играешь ты?

– Я не все главные роли играю. Меня на все главные роли просто бы не хватило, – возразила Галя.

– Так я не все новые самолеты испытываю. Только истребители. А есть еще бомбардировщики, штурмовики, легкие истребители, самолеты-амфибии… так что не так уж много я и летаю, – успокаивал жену Анатолий.

– Все равно я напишу прошение твоему начальству, чтоб тебя как можно меньше заставляли испытывать новую технику. Потому что ты скоро станешь отцом и тебе нужно больше времени проводить с матерью твоего будущего ребенка, – полушутя, полусерьезно сказала Галина.

– Попробуй, – улыбнулся Ковров.

– И попробую! – пообещала Галина.

– Родишь сына – подарю машину, родишь дочь – подарю велосипед! – пообещал, засыпая, Анатолий.

В застекленные витрины театра вывешивали афиши:

Отвергнутый артист Русаков стоял на другой стороне улицы и с ненавистью наблюдал за этой в общем-то обыденной театральной процедурой. За время ненависти он похудел, был небрит и очень похож на Родиона Раскольникова в преддверии необдуманного поступка.

Для визита к начальнику Главного управления театров он побрился и надел свежую рубашку.

– Вы считаете нормальным положение дел, когда практически весь театр подчинен одной актрисе, запуган ею? – почти кричал Русаков на хозяина кабинета.

– Я считаю положение дел совершенно ненормальным, – легко согласился собеседник Русакова.

– Так сделайте что-нибудь! – вскричал Русаков, ударив кулаком по столу. – Я написал в ваш адрес вам лично семь заявлений и ни на одно не получил ответа! А в это время репертуар театра сверстан под одну актрису! Под Коврову! Под сожительницу врага народа Косырева!

– Товарищ Русаков! – поморщился Кононыхин.

– Из театра ушла вся современная драматургия! Потому что ее, видите ли, не удовлетворяет качество современных пьес! Понимаете? Ее наша советская драматургия не удовлетворяет!

– Это ужасно! – расстроился собеседник. – Это просто разврат какой-то! Вредительство!

– Ну так сделайте что-нибудь! – повторил Русаков. – Проявите партийную принципиальность! Это вы начальник Главного управления театров, а не я! Я простой актер!

– Ты не простой актер! – убежденно сказал начальник главного управления. – Ты хороший актер! И мне, по правде говоря, эта помпадурша[40] вот где стоит! – начальник приложил ребро ладони к своему горлу или, вернее, к одному из подбородков.

– Так за чем же дело стало? – наседал Русаков.

– Боязно, Саша! – признался начальник.

– Это вы про мужа, что ли, ее? – презрительно скривил губы Русаков.

– Нет! – всплеснул руками начальник. – Муж там! – он показал куда-то вдаль и вверх. – Муж по другому ведомству проходит! А вот она… – начальник поднял брови и замолчал.

– Что она? – горячился Русаков. – Что же вы все так ее боитесь?

– Она товарища Сталина дважды в уста целовала, – сочувствуя безвыходному положению Александра, сообщил начальник. – Дважды! – подчеркнул он. – Вот если бы ты, Сашенька, – понизив голос и выходя из-за стола, проговорил Кононыхин, – поцеловал бы в уста товарища Молотова или, я не знаю… товарища Берию, вот тогда бы был другой разговор!

– Так что же делать? – помрачнел Русаков.

– Ты уж как-нибудь сам, голубчик, сам! – и начальник развел руками.

Утро было морозным и солнечным. Галина проснулась от резкого запаха. Открыла глаза.

Вся комната вокруг кровати была уставлена букетами цветов.

– Почему? – спросила она у стоявшего рядом с кроватью мужа.

– Премьера! Ты забыла?

– Ну, премьера, – согласилась Галя, – не первая же!

– Первая твоя премьера, которую ты будешь играть беременной! – серьезно сказал муж.

– Правда, – согласилась Галина, вставая среди цветов, – а я и не подумала, привыкла уже.

Она погладила свой уже значительный живот.