– Устал, – попробовал улыбнуться Ковров. – У нас водка есть?
– Сейчас узнаю, – пообещала Галина, уходя на кухню. – Должна быть.
Только сейчас Анатолий нашел в себе силы встать и снять шинель.
Галина вернулась с рюмкой водки на подносике. Ковров выпил водки, поставил рюмку на подносик.
В гостях у Ковровых были испанские летчики. Были, судя по преувеличенному даже для испанцев возбуждению, уже давно.
Один из испанцев, в военном мундире без погон, при помощи своих ладоней показывал Костецкому обстоятельства воздушного боя с итальянскими «Фиатами» где-то над Гвадалахарой. Еще один, с миллиметровыми усиками над верхней губой, тихо пел, аккомпанируя себе на гитаре, любовные испанские песни прямо на ухо Таисии. Таисия хихикала и, если испанец приближался слишком близко, отстраняла его от себя, мягко упираясь в испанскую грудь ладонями.
Но остальные испанцы ожесточенно спорили между собой.
– Куандо ес еста каврона, сеньора Ибаррури, декларадо ес ель хунио сон партида анарка-синдикалиста, аста ла конкиста де Барселона де эхерситос лос эхерситос де хенераль Франко, орита ио но коме ел ниебе ен есте паис муй екстранио! – кричал на молчаливую женщину, одетую во все черное, набриолиненный летчик в гражданском костюме.
– Если бы эта идиотка, госпожа Ибаррури, хотя бы объявила о намерении войти в союз с анархо-синдикалистами перед взятием Барселоны войсками генерала Франко, я бы никогда не… – переводчик запнулся.
– Чего-чего? – заинтересовался Ковров.
– …я бы не ел сейчас снег в этой очень странной стране, – закончил переводчик.
– Кто его снегом кормит? – обиделся Костецкий. – Сам икры полкило слопал с балыком, колбасы без счета, как с голодного острова! А про снег врет!
– Ладно тебе, – успокаивал его Ковров, – человек без родины остался.
– Как его зовут? – спросил Костецкий у переводчика.
Переводчик сверился со списками:
– Полковник, барон Гальярдо.
– То-то что барон! – обрадовался Костецкий. – Слышь, барон! – позвал он его.
– Он коммунист, – предупредил переводчик.
– Все равно переведи, – приказал Костецкий. – Холодно? – Костецкий кивнул на окно.
Переводчик перевел.
– Муй! Суммаменте![36] – передернув как в ознобе плечами, согласился испанец.
– Это восемнадцать градусов! А завтра все тридцать обещали, – злорадно сообщил известный полярный летчик.
Переводчик перевел.
– Инкреибле![37] – ужаснулся испанец.
– Чего ты взъелся на него? – успокаивал друга Ковров. – Классный парень и летчик отличный! Я с ним под Мадридом на одном аэродроме стоял. Бок о бок!
– Он барон! – не унимался захмелевший Костецкий.
– Ну не повезло человеку в жизни, – согласился Ковров, – но вот, видишь, исправляется! В испанскую коммунистическую партию вступил!
На кухне в это время вовсю шла работа. Татьяна Тимофеевна и приглашенный повар не отходили от кастрюль и сковородок. Комендант дома рубил топором на специально принесенной со двора колоде баранью тушу.
Тетушки открывали бутылки с винами и коньяком. Тетя Наташа вкручивала в пробку штопор и передавала подготовленную конструкцию более физически развитой тете Наде. Та, зажимая бутылки между коленями, ловко выдирала пробки из бутылочных горлышек.
А испанские споры тем временем продолжались. В них были вовлечены уже все свободно владевшие кастильским наречием, даже молчавшая до этого женщина в черном и любвеобильный гитарист.
– Так они все передерутся между собой, – озабоченно шепнула Галина мужу, подсаживаясь к нему.
– Могут, – согласился Ковров, – видишь вот этого, компаньеро Гайярдо. Вот он немца сбил на «Дорнье»[38]. Немец с парашютом спрыгнул и приземлился как раз в расположении республиканцев. Гайярдо потребовал, чтоб немца к нему на аэродром привели, и устроил ему ужин, чтобы уважение к поверженному врагу продемонстрировать. Немец напился и начал испанцев ругать. Называл их отсталым диким народом, цыганами. Недочеловеками. А еще вспомнил, что в Средние века Испания была центром европейского еврейства, и сказал, что на самом деле испанцы – это замаскированные евреи. Гайярдо сначала возражал, а потом взял и пристрелил немца. Так его потом судили за расстрел пленного! Так что вполне подраться могут, – добродушно повторил Ковров, – жалко их ужасно, – вдруг сказал он, – люди без родины остались! Если бы ты видела, любимая, их родину! Тогда бы и поняла, отчего они так кричат… от боли они кричат! Вот от чего, – и Ковров протянул свою стопку Костецкому, которую тот тут же наполнил.
Галя посмотрела на мужа и увидела его совершенно другим… очень мудрым, очень много пережившим и очень взрослым.
Она решилась.
– Я беременна, – коротко сказала она мужу.
– Что? – переспросил Анатолий.
– У нас будет ребенок, – и спрятала лицо в своих ладонях.
– Не может быть! – выдохнул Ковров.
– Может, – засмеялась Галина.
– Мальчик-девочка? – У Коврова перехватило дыхание.
– Господи! Какой же ты дикий! У нас будет! А кто будет, это через девять месяцев станет ясно, когда рожу! – с наслаждением смотрела на своего мужа Галина.
Ошарашенный Ковров встал.
– Товарищи! Компаньерос! У меня жена беременна! – растерянно объявил он.
