– Нашел врага-диверсанта! – кричал восточного вида капитан, открывая и закрывая кобуру нагана на поясе. – Ты бы на фронте вот так немцев бы терзал!
Подбежавший Туманов вырвал Галину из рук окончательно потерявшегося капитана, обнял и повел по платформе к своему эшелону.
– Не уезжай! – икая от рыданий, умоляла Галина. – У тебя Сталинская премия! Ты уже был на войне с японцами! Пускай теперь другие, которые не были, на войну поедут! Я к Сталину на прием запишусь… я попрошу. Он не откажет! Он нас любит! Только не уезжай! Не бросай меня одну…
– Что ты говоришь? – улыбнулся счастливый Туманов. – Что же ты такое говоришь? Любимая моя… все будет хорошо. Я вернусь. Съезжу и вернусь. Это же командировка! Редакционное задание. Я же корреспондент. Меня никто воевать не пустит.
– Я там, на площади, говорила, что люблю тебя… – плакала Галина, – а я ведь только сейчас поняла, что люблю тебя! И как поняла, так мне стало… что же это такое? – бессмысленно посмотрела она на толпящихся у вагонов солдат. – Что же это такое? Ну не вся же страна едет воевать! Ведь многие останутся. Так почему же нельзя, чтобы ты остался? – Она повернулась к Туманову и, обняв его за плечи, ждала ответа.
– Я вернусь, – все, что он смог сказать ей.
– Сто сорок третий эшелон бис! По ва-го-о-о-нам! – заорал в жестяной рупор майор железнодорожных войск с безумными глазами.
Потные грузчики с номерными бляхами на белых передниках рысью провезли мимо Туманова и Галины грохочущую багажную тележку с мешками и ящиками. Рядом с тележкой бежал старшина с пачкой накладных в руке.
– Сухой паек для девяносто четвертого стрелкового полка! – кричал он. – Где девяносто четвертый?
Уже бегом, неуклюже от шинельных скаток, болтающихся вещмешков и саперных лопаток, спешила в начало состава запоздавшая стрелковая рота. Впереди роты бежал лейтенант с высоко поднятой в руке палкой, к которой была прибита дощечка с неряшливо написанными цифрами: «127 сп 21 сд», что означало «сто двадцать седьмой стрелковый полк двадцать первой стрелковой дивизии».
Миша выпрыгнул из «дачного» вагона (эшелон был составлен из разномастных вагонов, среди которых были и «теплушки» для перевозки скота, и плацкартные вагоны пригородного сообщения, так называемые «дачные»), подбежал к Туманову и потянул его за руку:
– Вот сейчас все! Отходим!
Эшелон, гремя сцепками, дернулся и медленно поехал. Туманов в последний раз прижал что было сил голову Галины к себе, вдохнул запах ее волос, поцеловал ее заплаканные глаза, щеки, губы… и бросился к своему вагону.
Галина не пошла за уезжавшим поездом. Она стояла там, где ее оставил Туманов. Стояла до тех пор, пока густой черный дым из паровозной трубы не заволок все вокруг.
Она шла по перрону к зданию вокзала. В белом, невероятной красоты французском платье и в белой же широкополой шляпе. Загорелая, заплаканная и очень красивая. И не было в этом суетливом, темно-зеленом человеческом муравейнике мужчины, который бы не остановился и не посмотрел бы на нее. Мимо маршевых батальонов, стрелковых полков, лейтенантов, капитанов, майоров и полковников, следующих на фронт и, может быть, на скорую гибель, – шла женщина, шла красота, шла та самая мирная жизнь, за возвращение к которой они и ехали сражаться.
– Товарищ актриса! Товарищ Коврова! – закричал над ее ухом молоденький, с деревенской мордахой лейтенантик.
Галина от неожиданности вздрогнула и посмотрела вслед ушедшему эшелону.
– Что? – тревожась, спросила она.
– Я на фронт уезжаю! – радостно сообщил лейтенантик. – Напишите, пожалуйста, что-нибудь на память! – и он протянул ей свой командирский планшет и химический карандаш, который тут же предусмотрительно послюнявил.
Галина посмотрела на его радостную, потную, веснушчатую харю, устало улыбнулась и написала поперек какой-то карты:
«Возвращайтесь! Г. Коврова».
Лето в этом проклятом году было очень жаркое, и хлеб созрел почти на десять дней раньше срока. Про то, что уже неделю шла война, крестьяне знали. Но что по этому поводу делать, им не сказали. Скорее всего, забыли. В некоторых селах помельче не успели даже мобилизовать молодежь призывного возраста. Начало войны в большинстве случаев было для нас трагическим хаосом, но и для немцев наш хаос обернулся порядочной суматохой и неразберихой: бывало, отдельные немецкие части сутками двигались, ища боестолкновения и не находя его, возвращались обратно или же советские, невесть откуда взявшиеся части нападали на них с тыла.
Для крестьянина власть и порядок – это урожай. Его надо собирать в любом случае. В деревне по большому счету все просто: собрал хлеб – будешь жить, не успел – умрешь. И крестьяне собирали.
По проселочной дороге в облаках пыли двигалась немецкая колонна. Несколько танкеток на колесно-гусеничном ходу с пехотой в кузовах и несколько грузовиков со снятыми тентами, также набитые солдатами. Возглавлял колонну легкий танк. Работавшие в поле крестьяне молча стояли у жаток[65] на конной тяге, глядя из-под козырьков низко надвинутых кепок на медленно проезжавших мимо немцев.
