Перед выпиской врач пригласил меня в свой кабинет и с чрезвычайной серьезностью уведомил, что он изучил историю моей болезни и находит, что в моем нынешнем состоянии я не должен заниматься журналистикой, и мне следует сменить профессию. Я чуть не рассмеялся, услышав такой совет, но обещал, что постараюсь последовать ему в самое ближайшее время. Еще мне предписывалось пить не более двух чашек кофе в день. Через две недели можно было прекратить прием успокоительных таблеток. Что же касается измерения давления и анализов крови на свертываемость, то эти процедуры должны были войти в обиход моей жизни. Я заверил доктора, что все понял, но, он, по-видимому, не поверил мне и повторил те же рекомендации другими словами.
Едва выйдя из больницы, я купил свежие газеты и отправился в кафе на берегу реки. Прогулка по улицам и свежий воздух показались мне после больничного заточения знамением свободы. Быстро идти я не мог и пользовался своей свободой осторожно. Подойдя к кафе, заметил, что цветы в вазах у входа уже другие, спокойных лиловых и темно-желтых тонов — цветы конца лета и начала осени.
Начал читать газеты, отхлебывая сок из стакана, но вскоре отложил их и стал смотреть на реку. В газетах были все те же заголовки и та же статистика — тысячи бомб с самолетов и тысячи снарядов из пушек обрушивались на осажденный Бейрут. В опубликованной арабской прогрессивной газетой статье о Халиле Хави говорилось, что он был большим поэтом, но его самоубийство — ошибка, ибо человек не должен сгибаться перед трудностями, и далее в том же духе.
Я свернул газеты и стал наблюдать за лебедями. Рядом со мной сидел пожилой мужчина, он давал своему внуку хлебные крошки, и тот бросал их в воду. Под окном собралась большая стая лебедей, одновременно опускавших головы в воду и поднимавших их в ожидании новой порции крошек. Так же одновременно они набрасывались на маленьких уток, отгоняя их твердыми красными клювами. Я подумал, что это и есть настоящий лебединый танец.
Мгновение спустя я заметил стоящую возле меня Бриджит. Она нахмурилась при виде свертка газет на столике и сразу стала упрекать меня:
— Дорогой мой упрямец, разве врач не запретил тебе все это? — Но тут же поцеловала в щеку и добавила: — Как же я счастлива, что ты вернулся. Ты не представляешь, как мне не хватало наших встреч в этом кафе!
Взяла газеты и бросила их на дальний столик.
— Напрасный труд, Бриджит, — сказал я, — я и без советов врача собирался сделать то же самое. Решил больше не читать газет и не смотреть телевизионных новостей. Как ты говорила, не мы начали это кровопролитие, и не мы можем остановить его. Действительно, мы не в силах ничего сделать.
— Ты становишься здравомыслящим человеком… Правда, я не люблю здравомыслящих людей! Но склоняю голову и сдерживаю слезы, готовые брызнуть из моих глаз.
Мы снова начали встречаться каждый день и разговаривать. Однако оба были уже не те, что прежде. Про себя я понимал, что изменился после болезни и лечения, но что изменило ее?.. Почему она стала подолгу молчать и прекратила рассказывать мне забавные случаи из своего ежедневного общения с туристами?
Перемены во мне продолжались. Даже после того, как я перестал принимать успокоительные таблетки, я испытывал странные ощущения. Вечерами, сидя дома и смотря по видео старые египетские фильмы, я вдруг чувствовал, как слезы набегают на глаза, когда на экране Фатен Хаммама страдала от интриг старого Заки Рустума, или Камаль аш-Шинави без причины бросал ждущую от него ребенка Шадию[31]. Я смахивал слезы, выключал видео и пытался смеяться. Вспоминал, как в молодости иронизировал над этими мелодрамами, рассуждал об осталости египетского кино. Что же произошло?..
Голоса Халида и Ханади в телефонной трубке также заставляли меня прослезиться. Я по-настоящему плакал, когда Ханади сказала мне, что получила на выпускных экзаменах общий балл 70 из 100, и немедленно потребовал, чтобы она узнала условия поступления в клуб верховой езды. Она воскликнула:
— Мерси, лучший папа на свете, но что это, ты плачешь?
А когда я поздравил Халида с его блестящим успехом и сказал дрожащим от волнения голосом, что горжусь им и прощаю его, он удивился:
— Прощаешь? Что ты мне прощаешь, папа?
Но я повторил, что прощаю и закончил разговор, чтобы не разрыдаться в трубку.
Так же трудно мне стало сдерживать слезы в присутствии Бриджит. Я сердито выговаривал ей, если она хоть чуть-чуть опаздывала на полуденное свидание, и она была вынуждена оправдываться и просить прощения, но во взгляде ее сквозило удивление, потому что она видела, как я отворачиваю лицо в сторону и прячу в ладонях, борясь со слезами. В конце концов я откровенно рассказал, что со мной происходит. Выслушав меня, она сказала:
— Мне ты нравишься сейчас гораздо больше, чем раньше. Я уже говорила, что не люблю слишком здравомыслящих людей. Но если это тебя беспокоит, то отчего не сходить к врачу?
