Мы удивленно смеялись и были счастливы. Ты шла быстрым шагом, своей легкой походкой, словно на кончиках пальцев, увлекая меня за собой. Не заметили, как очутились в том саду, в его аллеях, освещенных только луной. Я любил тебя, прекрасная ночь была прохладна, мы тесно прижимались друг к другу, ты спрашивала, не холодно ли мне, я отвечал, нет, ты поднимала голову, глядела мне в лицо, недоверчиво шептала: неужели все это правда, не снится ли нам? Я отвечал, что, если снится, то это прекрасный сон. Проснувшаяся птица хлопала крыльями на ветке. Мне на голову упал слетевший с дерева лист, ты сняла его и приложила к своим губам. В лунном свете я увидел твое лицо в ореоле золотых волос, ты улыбалась, и вокруг твоих глаз и на подбородке виднелись маленькие морщинки, которые я так обожаю. Ты спросила, почему я люблю целовать тебя на свету. Потому что люблю видеть твое лицо, — ответил я. А я, — сказала ты, — вижу тебя с закрытыми глазами, уже много месяцев вижу тебя с закрытыми глазами. Ты закрыла глаза и я поцеловал их, ты обхватила длинными нежными пальцами мою голову, и я поцеловал тебя снова. Но ты сказала, что тебе больно, и я отпрянул. Ты положила голову мне на плечо, говоря, что тебе приятна эта боль, и стала быстро целовать мое лицо, лоб, губы, задыхаясь от волнения и спрашивая: что это с нами?
— Я влюблен в тебя, как мальчишка, — ответил я, — как будто жизнь моя только начинается.
— Разве ты не знаешь, — засмеялась она, — что все влюбленные — дети, у них нет возраста? Сама любовь — дитя.
Я знал, что это ложь, но это была такая сладкая ложь! Прекрасный сон! Я тебя люблю, ты со мной, нежная ночь в саду, под склоненными деревьями, и нет ни молодости, ни старости — только мы с тобой в серебряном свете луны, у нас нет возраста, и время бесконечно.
Так было вначале, в ту ночь, когда мы стали единым целым.
Возвращаясь от тебя в ту ночь любви, иду мимо темных каменных домов, в которых освещены лишь редкие окна — кто-то бодрствует за ними. Мне холодно, я засовываю руки в карманы плаща и ускоряю шаг. Но не хочу возвращаться домой, в замкнутое пространство. Если бы взлететь над этими глухими темными стенами, очутиться вместе с тобой в другом мире, нежном и прозрачном, не огороженном ни кирпичом, ни сроками назначенных встреч, ни газетами, ни войнами, ни голодом, ни смертью, ни вчерашними заботами, ни завтрашними неожиданностями. В нашем общем с тобой мире, у которого нет возраста, даже если жизнь его коротка — здесь и сейчас, в мире, который стирает все прошлое, делает прекрасным настоящее и увековечивает лишь радость.
Ничего, кроме радости!
Это желание заразило нас обоих!
В ту ночь и в последующие меня поразила твоя способность любить: твое желание бодрствовать всю ночь и делать все так, как будто завтра никогда не наступит, как будто, если мы сейчас не насладимся радостью сполна, она уйдет навсегда. Мы любили друг друга, и ты требовала, чтобы я читал тебе стихи, и сама читала. Мы выходили среди ночи и бродили обнявшись по пустым холодным улицам, возвращались и начинали все сначала. Я не верил, что я с тобой — может, и впрямь утратил возраст, но еще больше, чем ты, боялся потерять хоть одно мгновение нашей ночной радости.
У тебя были свои причуды. Ты любила, например, лежать на боку, свернувшись калачиком, подтянув коленки к груди, с закрытыми глазами, и держать во рту большой палец. Я наклонялся к тебе, и ты притворялась, что очень испугалась со сна, бормотала что-то невнятное, как лепет грудного ребенка, и протягивала руки обнять меня. «Целуй меня, целуй повсюду», — говорила ты детским голосом. Не трудно было догадаться, что прежде чем проснуться зрелой и пылкой женщиной, тебе хотелось немного побыть ребенком.
Это я понимал. Но не мог понять, что случилось со мной. Каким образом, вступив в позднюю осень моей жизни, я мог выдержать этот головокружительный ритм, этот водоворот ночных бдений, не утонуть в нем безвозвратно? Куда девались давление, боли в затылке, слезливость?
Я чуть не рассмеялся в лицо доктору, когда при очередном обследовании он сказал мне:
— Вот видите? Все пришло почти в абсолютную норму. Очевидно, вы следуете моим советам, не позволяете себе никаких излишеств и волнений, не так ли?
— Конечно.
— А журналистика? Вы сменили профессию?
— Я перестал заниматься журналистикой.
— Так-то оно и лучше. В таких случаях, как ваш, надо избегать всего, что повышает давление.
