В начале июля мы поехали в шхеры. Мы сели на паром на Страндвеген, за бортом пенилось море, в небе кричали чайки. Мы думали, что едем навстречу времени счастья и покоя, но шведская красота всегда наполняет меня грустью, и я не в состоянии наслаждаться густым лесом или видом на Балтийское море, не ощущая, что мои дни сочтены. Почему такое чувство одиночества не посещает, когда смотришь на Атлантический океан с Берега смерти в Галисии или с крутых гор в Стране басков? Там я чувствую свежесть, задор, силу, биение жизни. Превосходство орла, его жажду ощутить воздух под крыльями. И вот я сидел на шведском острове, возвышающемся над морем, в белом домике, который унаследовала моя жена, – резные украшения вдоль ската крыши, начищенные до блеска деревянные полы. Однако меня не покидало ощущение, что мне предстоит долгое и нестерпимое лето.
Сидя на кухне, я мог видеть ее через окно. Было совершенно очевидно, что она наслаждается жизнью, что это ее место. Она обихаживала заросший сорняками участок и собирала в корзинку ягоды, из которых потом варила сок. Ее белое как бумага лицо порозовело, и дни, проведенные на работе, казалось, стерлись из ее памяти. Иногда, когда к нам приезжали друзья из города, мне было стыдно за жену. Гости сидели с наполненными розовым вином бокалами и рассказывали о себе и о том, чего они достигли в жизни, где побывали и какие блюда умеют готовить, а она в эти моменты как будто пропадала из комнаты. Я уверен, что многие думали: «Как этот мужчина мог жениться на такой женщине?» Если ее спрашивали о работе и карьере, она отвечала как есть: «Я работаю в одной конторе делопроизводителем». Она не говорила, что оказалась там случайно или что она вскоре собирается найти новую работу, в общем, не использовала стандартных отговорок людей, полагающих, что их работа их недостойна. Моя жена не просто считала, что
И вот теперь – то есть в шхерах – она, стало быть, напевала. Радостно ходила по дому в перепачканных землей сапогах. В нашей городской квартире строго-настрого запрещалось проходить в обуви дальше коврика у двери. В городе жена была маниакальным приверженцем уборки, и недавно меня осенило, что это, должно быть, было симптомом замкнутости, что-то вроде невроза «в клетке чисто». Теперь же полы были грязными, черноту под ногтями жена не отмывала даже перед ужином. Я подозреваю, она и руки-то не мыла, прежде чем начать резать салат. Днем двери и окна распахивались настежь, и по дому гулял запах ветра, солоноватой воды и варившихся ягод. Насекомые летали туда-сюда. По вечерам жена читала своего философа. Она привезла все его книги в чемодане на колесах, и они образовали высокие башни рядом с ночным столиком у ее кровати. Каждый вечер, направляясь спать, я стучал в дверь спальни жены.
– Да? – говорила она.
– Я просто хотел пожелать тебе спокойной ночи, – отвечал я из-за двери.
– Спокойной ночи, – доносилось до меня из комнаты.
Я нажимал на ручку, приоткрывал дверь. На кровати среди перин лежала жена, держа перед собой открытую книгу.
– Всё хорошо? – спрашивал я.
– Очень хорошо, – отвечала она.
Я хотел сказать что-то еще или услышать что-то еще от нее. Приятно притвориться, что все хорошо, когда идешь спать. От этого улучшается сон, и мне для создания иллюзии нужна была, так сказать, небольшая помощь. Но жена просто лежала и внимательно смотрела на меня.
– Видимо, старый мертвый философ – более приятная компания в постели, чем я.
– Это ты Ницше называешь старым мертвым философом? – спрашивала она.
