Современники единодушно отмечали, что Вера Николаевна покоряла всех удивительными человеческими качествами, редкими качествами – она была скромна, добра к людям, казалось, она излучала добрый, ясный свет. Мемуарист Василий Семенович Яновский писал о Вере Буниной: «Это была русская (“святая”) женщина, созданная для того, чтобы безоговорочно, жертвенно следовать за своим героем – в Сибирь, на рудники или в Монте-Карло и Стокгольм, все равно! <…> Она принимала участие в судьбе любого поэта, журналиста, да вообще знакомого, попавшего в беду, бежала в стужу, слякоть, темноту».
Марина Цветаева писала: «“Вера Муромцева” – мое раннее детство… Пишу “Вере Муромцевой”, ДОМОЙ…»
А вот строки из воспоминаний литсекретаря Бунина Андрея Седых: «У него были романы, хотя свою жену Веру Николаевну он любил настоящей, даже какой-то суеверной любовью… ни на кого Веру Николаевну он не променял бы. И при всем этом он любил видеть около себя молодых, талантливых женщин, ухаживал за ними, флиртовал, и эта потребность с годами только усиливалась. Мне казалось, что она считала, что писатель Бунин – человек особенный, что его эмоциональные потребности выходят за пределы нормальной семейной жизни, и в своей бесконечной любви и преданности к “Яну” она пошла и на эту, самую большую свою жертву».
Да, Вера Николаевна сделала свой выбор, она писала: «Я вдруг поняла, что не имею права мешать Яну любить, кого он хочет. Только бы от этой любви было ему сладостно на душе. Человеческое счастье в том, чтобы ничего не желать для себя. Тогда душа успокаивается, и начинает находить хорошее там, где совсем этого не ожидала».
Она называла его Яном. Наверное, производное от Иоанна. Валентин Катаев писал по этому поводу: «Помню, меня чрезвычайно удивило это манерное Иоанн применительно к Бунину. Но скоро я понял, что это вполне в духе Москвы того времени, где было весьма в моде увлечение русской стариной. Называть своего мужа вместо Иван, Иоанн вполне соответствовало московскому стилю и, может быть, отчасти намекало на Иоанна Грозного с его сухим, желчным лицом, бородкой, семью женами и по-царски прищуренными соколиными глазами. Во всяком случае, было очевидно, что Вера Николаевна испытывала перед своим повелителем – в общем-то совсем не похожим на Ивана Грозного – влюбленный трепет, может быть даже преклонение верноподданной».
Современник Бунина русский поэт и критик Георгий Адамович, тоже в начале 20-х отправившийся в эмиграцию, сделал такой вывод: «За ее (Веры Николаевны) бесконечную верность он (Бунин) был ей бесконечно благодарен и ценил ее свыше всякой меры… Иван Алексеевич в повседневном общении не был человеком легким и сам это, конечно, сознавал. Но тем глубже он чувствовал все, чем жене своей обязан. Думаю, что, если бы в его присутствии кто-нибудь Веру Николаевну задел или обидел, он при великой своей страстности этого человека убил бы – не только как своего врага, но и как клеветника, как нравственного урода, не способного отличить добро от зла, свет от тьмы».
Еще в 1891 году Иван Алексеевич Бунин написал великолепное, необыкновенное по силе и пронзительности стихотворение «Родина»:
Через призму этих слов можно и нужно рассматривать и его отношение к тому, что обрушилось на Россию в 1917 году. Бунин не принял революцию. Для него она представлялась злом. С болью в сердце он покидал Россию, и конечно, его судьбу безоговорочно разделила Вера Николаевна. Жизнь вдали от Родины была для него невыносима. Он писал: «И идут дни за днями – и не оставляет тайная боль неуклонной потери их – неуклонной и бессмысленной, ибо идут в бездействии, все только в ожидании действия и чего-то еще… И идут дни и ночи, и эта боль, и все неопределенные чувства и мысли и неопределенное сознание себя и всего окружающего и есть моя жизнь, не понимаемая мной».
И выразил свое отношение к жизни: «Мы живем тем, чем живем, лишь в той мере, в какой постигаем цену того, чем живем. Обычно эта цена очень мала: возвышается она лишь в минуты восторга – восторга счастья или несчастья, яркого сознания приобретения или потери; еще – в минуты поэтического преображения прошлого в памяти».
