– Пока не охладевала ко мне ваша любовь, – произнесла она, – вы разрешали мне быть при вас даже в плаванье на Сикоку. Но теперь, когда прервались узы, связующие нас, что же, теперь ничего не поделаешь, остаётся мне лишь смириться с горькой судьбой своей и печалиться. Боюсь вам сказать, но с лета я, кажется, в положении, и предстоят мне роды. То, что мы были вместе, не утаишь, это всем известно, и обо всём донесут и в Рокухару, и в Камакуру. А я слыхала, сколь безжалостны люди из Восточных земель, и какие же муки ожидают меня, когда меня схватят и им предадут? Прошу вас, не отсылайте меня, придумайте что-нибудь! Ведь и для вас и для меня будет лучше, если я умру здесь, чем жить и терзаться в неведении.
Так умоляла она, но Ёсицуне сказал:
– Сколь это ни тяжко, а всё же возвращайся в столицу.
Тогда она зарыдала в голос и упала, прижавшись лицом к его коленям. И все самураи, увидев это, оросили рукава слезами.
Ёсицуне извлёк малое зеркальце и подарил Сидзуке со словами:
– Я гляделся в него по утрам и по вечерам, когда убирал свои волосы. Каждый раз, когда будешь глядеться в него, старайся думать, будто глядишь на меня.
Сидзука в любовной печали спрятала зеркальце у себя на груди, словно бы это была память о покойном. И, глотая слёзы, сложила она такие стихи:
Сколько б в него ни смотрелась я,Нерадостно на сердце.О, ясное зеркало!Больше в нём не покажетсяОблик любимого.Когда же она их прочла, Судья Ёсицуне взял изголовье макура и вручил ей со словами:
– Пусть оно всегда будет с тобой.И он произнёс такие стихи:Как бы я ни спешил,Не в силах и шагу ступить.Был спокоен я лишь тогда,Когда, безмятежная, со мнойСидзука делила ночлег».
