Отрывок и правда получился довольно внушительным, но очень трогательным. Правду сказать, дело происходит ближе к концу «Сказания…», которое не так уж и щедро на описание любовных переживаний. Можно подумать, что безымянный автор (самурай, покрытый шрамами, или аскет-монах) в какой-то момент уставился на лист бумаги, и кисть в его руке задрожала. «О, Будда! Что я пишу! Какие тысячи всадников, какие сражения, какой Го-Сиракава? Что за чушь! Кому все это надо!» Слезы хлынули из его глаз, потому что он сам видел прощание Ёсицуне и знаменитой сирабёси, в которую, быть может, был влюблен и сам… Удивительная глава. Весь ход предыдущего повествования обходит тему любви, как будто ее и вовсе не существует. Есть упоминания о том, что Сидзука Годзэн была выдающейся сирабёси и приближена к блистательному воителю. Есть прямые свидетельства, что кроме нее существовали и иные приближенные (вспомним десять женщин, захваченных из столицы). Совершенно отсутствуют намеки на какие-то лирические черты в характере нашего героя. Он много сражается, рассуждает о верности, славе и подвигах, занимается всем тем, что и подобает самураю, который не знает слов любви, кроме команды «ложись». И вот, когда потеряна столица, дворец, войско и, скорее всего, сама жизнь близится к завершению, он находит немного нужных слов. Об этом и надо было говорить там, в столице, а не строчить письма в Камакура с уверениями в верности старшему брату. Интересно, что и Сидзука Годзэн тоже открылась, как весенний поток, несущий льдины. Можно подумать, что наложница и танцовщица по совместительству просто не ожидала, что господин окажется совсем не тем, за кого его принимали. Думали, он благородный болван, а он оказался нежным и влюбленным человеком. Какие прекрасные бездны открываются в душе ближнего, и как поздно!
Они расстались в горах, где Ёсицуне поднялся на перевал, а Сидзука с небольшой свитой из самураев пошла в долину. Они поминутно оглядывались, потом Ёсицуне пропал из виду, потом Сидзука закричала, но ей никто не ответил. А потом благородные самураи, рассудив, что присматривать за отставной наложницей хлопотно и опасно, бросили ее на горной дороге, прихватив все те подарки, которые их бывший командир оставил своей любимой.
Тяжело описывать скитания наших героев. Сидзука добрела до горного монастыря, где была опознана братией. Не будем забывать, что танцовщиц, способных вызвать дождь своим искусством, было не так уж и много. Благочестивые братья набросились толпой на Сидзуку Годзэн и угрожали ей жестокой расправой, желая узнать: куда делся мятежник Ёсицуне? Любопытно, что в это же самое время другие монахи, облачившись в доспехи и похватав алебарды, погнались за самим Ёсицуне, и лишь благодаря своей находчивости, ловкости и верности своего храброго друга Бэнекей он спасся (о нем мы не писали, потому что стоит начать писать о храбром и бесшабашном Бэнеке, как тут же обнаружишь, что на любовь не осталось бумаги). Надо сказать, неприличное стремление монахов бегать в доспехах, выслеживать врагов и вообще заниматься непристойно-мирскими делами, присек только Ода Нобунага, устроив не в меру активным служителя Будды настоящую резню.
Как бы то ни было, наша красавица добралась до столицы, где совсем недавно все склонялись перед ее любимым. Теперь от былого остались одни воспоминания и беременность, которая стала очевидной, когда Сидзука вернулась в материнский дом. Как мы писали выше, в стране было немного танцовщиц сирабёси и уж точно немного танцовщиц сирабёси, приближенных к Минамото-но Ёсицуне. Поступки героев эпоса порой могут показаться нам странными, и возвращение в город, где тебя отлично знают, кажется не самым разумным шагом, но можно предположить, что ей было уже все равно. Ничего удивительного, что в самом ближайшем времени Сидзука Годзэн оказалась в Камакура, представленная Ёритомо. Последний не придумал ничего остроумнее, чем распорядиться вскрыть живот беременной, чтобы покончить с потомством ненавистного брата наверняка. Повторять ошибки Тайра-но Киемори, который в свое время пощадил этот позор рода человеческого, господин Камакура не спешил. Но тут уж насупились немногословные вассалы, всплакнула госпожа Ходзе Масако, которая хоть и ненавидела наложниц, но тут был особый случай. Ёритомо проявил «милосердие» и распорядился дождаться родов. Дескать, девочка будет жить, а мальчик не будет жить.
Родился мальчик. Сразу после рождения присланный самурай забрал младенца и расправился с ним. Описывать это в подробностях нет никакого смысла. Что касается Ёритомо, то он твердо вознамерился совершить все паскудства, отмеренные любому негодяю (но необязательные к исполнению), заставив знаменитую сирабёси показывать своё искусство. Что чувствовала Сидзука, не сможет поведать ни один эпос. Во время танца она продекламировала стихи:
