Ее внимание привлек полковник Жерар-Кристоф Дюрок (1772–1813), одно из самых доверенных лиц Наполеона, прошедший рядом с ним через итальянскую и египетскую кампании. Он влюбился в молодую девушку и объяснился в любви. Дюрок был дворянского происхождения, с отличными видами на карьеру в будущем, но против этого брака восстала Жозефина. Живя в вечном страхе развода, она старалась любым путем сделать узы между кланом Бонапартов и своей семьей как можно более тесными. Она принялась стенать, что брак с Дюроком причинил бы ей большие страдания, и Гортензия, чрезвычайно привязанная к матери, все время до замужества мучилась сознанием, что является причиной болей, доставляемых ею Жозефине.
Известно, что Наполеон, мечтавший переделать весь мир согласно своим задумкам, безо всякого стеснения вмешивался в личную жизнь подчиненных и просто приказывал им жениться либо на подругах Гортензии и своих сестер по пансиону мадам Кампан, либо на родственниках своей семьи или членах его окружения. Маршалы Ней, Макдональд, Ланн, Бессьер, министр полиции Савари, генерал Жюно и многие другие, пошли к алтарю с невестами, назначенными их главнокомандующим. Может быть, кому-то это нравилось, но Дюрок повел себя по-другому. В воспоминаниях Бурьена приводится описание следующей сцены. «Однажды вечером первый консул спросил: «Где Дюрок?» «Уехал в Оперу». «Как только вернется, скажи ему, что он может получить Гортензию. Свадьба должна состояться в течение последующих сорока восьми часов. Я дам ему 500 тысяч франков и командование дивизии в Тулоне. Они должны отбыть туда на следующий день после свадьбы. Я не потерплю никаких зятьев подле меня и хочу знать сегодня же, подходит ли это ему». Бурьена ничуть не удивило, что, когда глубоко оскорбленный Дюрок[34] вернулся и выслушал эти условия, то пришел в негодование и вскричал:
– В таком случае он может оставить себе свою дочь, а я отправляюсь в бордель».
В конце концов, мать настояла на браке дочери с Луи Бонапартом. Гортензия попросила неделю на размышление, но согласилась. Она, конечно, была знакома с этим кандидатом, но не видела в нем совершенно ничего привлекательного. После участия в итальянской кампании у Луи начались нелады со здоровьем, которые преследовали его до конца дней. Современники относили это за счет плохо залеченного венерического заболевания; в течение всей жизни ревматизм, болезнь постоянная, терзающая исподволь, никак не отпускала его. Уже через полгода пребывания в Египте он был отправлен во Францию как инвалид. Болезнь наградила его хромотой, постоянно атаковала его правую руку, мешая писать, со временем он вообще утратил эту способность. Это сделало его мрачным и раздражительным, лишив столь характерной для Бонапартов жизнерадостности.
Не сказать, чтобы Луи горел желанием жениться на Гортензии. Он был давно по уши влюблен в племянницу Жозефины по мужу, Эмилию де Богарне (1781–1855), одноклассницу Гортензии по пансиону мадам Кампан. Однако, Наполеон был против его женитьбы на бесприданнице, к тому же, ее отец был эмигрантом, а мать, разведясь, вторично вышла замуж по страстной любви за мулата Шарля-Гийома Кастена, которого генерал Бонапарт безо всяких церемоний называл просто «Негром». После подобного замужества двери светского общества захлопнулись перед ней. В довершение, мать Эмили родила совершенно черного сына, и Наполеону не нравилось, что у Луи будет столь экзотичный шурин. Еще в 1798 году по велению Наполеона Эмили выдали замуж за графа де Лавалетта, занимавшего высокие посты при Консульстве и Империи[35]. Позднее, в своих «Исторических замечаниях и размышлениях» Луи рассказал, каким образом уступил уговорам жениться на Гортензии:
«Гортензия и я не подходили друг другу ни характерами, ни взглядами и чувствами. Приверженный религии, убежденный, что брак и семейные радости являются единственно истинными и положительными, я хотел жениться и стремился только к этому; но та, которую я давно любил [Эмили де Богарне] была отдана, против ее воли и также на ее несчастье, другому. В течение нескольких лет я противостоял достоинствам и прелестям Гортензии до того дня, когда внезапно я уступил, сам не понимая причины, и на наше обоюдное несчастье…»
