Из-за трусости и нерешительности, после того как смирился с горечью унижения, я понял, что мне некуда деваться, и ни с наступлением нового года, и ни через месяц, два, три, и ни через год, ни откуда не уволился. Единственную надежду на достойное существование я видел в чётком разделении работы и остальной жизни, однако ни капли в этом не преуспел. Более того (данной привычкой я начал страдать ещё на предыдущем месте службы), специально задерживался в министерстве, только чтобы не возвращаться в съёмную конуру, как уже сказано, производившую на меня впечатление более низменного притона, нежели человеческого жилья. Но чем же я занимался помимо работы? Возвращаясь с неё, едва успев отвести глаза от монитора, я вновь трусливо погружался в компьютер, опускаясь всё ниже и ниже, до полного растворения в социальных сетях. Я пытался имитировать в них активную, наполненную событиями и радостными мгновениями жизнь, имитировать, по сути, лишь перед самим собой, поскольку никто из моих знакомых, и прошлых, и нынешних, мной не интересовался. В игры я больше не играл, что можно было бы считать положительным моментом, если бы сие не являлось результатом бессилия и внутренней пустоты, постоянной усталости и отсутствия желания что-либо предпринимать ради получения удовольствия, подстраивать своё психическое состояние под незамысловатые требования, диктуемые чужой задумкой. Короче говоря, мне более не хватало нервов на погружение в виртуальный мир, на переживание искусственных событий, поскольку реальность была ещё гаже и ещё более изматывающая, закончился избыток сил и недостаток ощущений, отваживающий нас от действительности. Вместо этого я увлёкся паршивыми фильмами и сериалами, и паршивыми именно потому, что сносные вскоре закончились, а время, которое нужно чем-то заполнить, как было, так и осталось. Причём парадоксально, пусть его оказалось не так много, однако я всячески затягивал отход ко сну, хронически недосыпая и тем самым подрывая здоровье, поскольку за краткими часами забытья следовали доведённые до автоматизма сборы на работу, дорога и бессмысленная рутина, та самая, что выхолащивала жизнь, вращая её по замкнутому кругу.
Я даже не могу сказать, что мои еженедельные поездки домой сильно разнообразили, вливали живительный свет в то унылое существование, которое я вёл. Печальное происшествие первой недели работы на новом месте вскоре забылось, и причиной тому стала обыденность моих поездок, заведомо не могущих превратиться в увлекательное времяпрепровождение по той простой причине, что я возвращался к чему-то давным-давно известному и привычному. Или, быть может, когда сильно чего-то хочешь, но в результате не получаешь желаемого, радость последующего обладания отравляется предшествовавшим разочарованием? Имело ли это место в моём случае, я не знаю, и вряд ли в предмогильном нытье стоит искать скрытый смысл. С другой стороны, всё познаётся в сравнении, и как мучимый жаждой путешественник, бредущий среди пустыни, будет счастлив получить стакан воды, такой же чистой радостью мог бы встретить какой-нибудь французский аристократ XVII века экзотическое блюдо с совершенно ему недоступной макадамией, которому пресыщенность подняла порог удовольствия. Как бы там ни было, но мои поездки не являлись в полном смысле возвращением домой. Моей комнате быстро нашли применение, туда переселили племянника-олигофрена, сына сестры. На неё также имел непонятные виды наш брат, продолжавший и, наверное, до конца жизни отца собиравшийся продолжать работать в магазине под его крылом, из-за чего он жестоко поссорился и с ней. Более того, когда в конце концов меня привезли из больницы домой умирать и поместили в моё законное пристанище, они оба выказали явное неудовольствие, сестра несколько раз громогласно шепталась на кухне с матерью о том, что впоследствии ребёнку нельзя будет жить в комнате, где вскоре окажется покойник. И я прекрасно их понимаю, для любого дремучего скота, не способного, как самые примитивные животные, на сопереживание, звериность существования предельно очевидна, они лишь пытаются под неё подстроиться, преследуя исключительно личные интересы. Две выходные ночи я проводил в зале на диване, ел, спал, смотрел телевизор, с родными общался мало, ибо чего-то нового сказать мы друг другу не могли, только отец время от времени интересовался моей работой, ещё сильнее прежнего дивясь тому, какие большие суммы фигурируют в наших документах. Ничто другое его внимания не привлекало, но именно они доставляли ему большое удовольствие, порой я их даже преувеличивал специально для его удовольствия. Но зачем мне было ездить? Ответ очевиден: потому что в городе я чувствовал себя ещё хуже, там мне было тошно и деть себя в выходной день совершенно некуда.
