Да, бывают неудачи и промахи, потому что силы революции пока еще действуют в потемках. Мистер Коттедж при жизни стал свидетелем великой попытки социалистического движения создать государство нового типа и ее не менее великого провала. Социализм был евангелием его отрочества. Мистер Коттедж разделял надежды социалистов, их сомнения и ожесточенную междоусобную борьбу. Он наблюдал, как движение теряет очарование и костенеет, зажатое в узкие рамки марксистской доктрины. Видел, как оно жертвует конструктивностью в угоду воинственности. Пример России показал его способность к разрушению устоев и одновременно немощь в планировании и созидании. Как и любого либерала во всем мире, мистера Коттеджа бросали в оторопь самонадеянность большевиков и крушение их представлений. Временами казалось, что очевидный крах великого творческого порыва есть, по сути, победа реакции, что поражение опять оживило все увертки, мошенничество, коррупцию, привычную безалаберность и чужое влияние, ущемляющие и калечащие жизнь человека. Но теперь, глядя с высоты Утопии, он понимал: феникс революции обратился в пепел, чтобы вновь возродиться. В то время как старого учителя ведут на эшафот, молодежь зачитывается его трудами. Революции набирают силу и выдыхаются, но великая революция грядет неостановимо и неотвратимо. Она уже близко, и в оставшееся время он сам сумеет помочь еще больше ее приблизить, чтобы силы последней, настоящей революции не плутали в потемках, но шли навстречу заре, чтобы тысячи разных людей, пока что разобщенных, неорганизованных и враждебно настроенных друг к другу, объединились, сплоченные общим идеалом будущего мира.
Марксисты полвека бесполезно растрачивали силы революции, у них не было картины будущего, их заботило одно только отрицание сложившихся порядков. Своими напыщенными претензиями на научность они оттолкнули от себя всех умных и талантливых людей, отпугнули их своей упрямой ортодоксальностью. Заблуждение марксистов насчет того, что все идеи создаются материальными обстоятельствами, выработало у них небрежение к поиску знаний и критике. Марксисты попытались построить единство общества на ненависти и не признавали иных движущих сил, кроме ожесточенной войны между классами. Но сегодня, в дни сомнений и упадка сил, к социализму возвращается способность видеть будущее, и на место безрадостного фарса диктатуры пролетариата вновь приходит идея Утопии, жажда мира справедливости и подлинного покоя, где все ресурсы сберегаются и используются для общего блага, где каждый гражданин освобожден не только от подневольного труда, но и от невежества, где излишки энергии направляются на расширение знаний и развитие красоты. Ничто больше не сможет помешать этой идее овладевать все большим количеством умов. Земля пойдет путем, проторенным Утопией. И на Земле закон, долг и образование сольются воедино, породив такой здравый смысл, какого человечество еще не знало. Скоро люди будут смеяться над своими прежними страхами, отметут фальшь, перед которой преклонялись, те нелепые поверья, что всю жизнь терзали и калечили их. И когда великая революция свершится, когда мир повернется лицом к свету, груз человеческих невзгод спадет, и мужество изгонит скорбь из человеческих сердец. Сейчас Земля не более чем джунгли, иногда ужасные, иногда живописные, джунгли с жалкими островками, выцарапанными у природы ради пропитания, с лачугами, трущобами и горами отходов. Эта Земля станет богатой, прекрасной и благородной, какой стала Утопия. Сыновья Земли, избавленные от недугов, свежие разумом, сильные и красивые, будут с гордостью шагать по планете, которую они себе вернули, и устремят свои дерзания к звездам.
– Было бы желание, – произнес мистер Коттедж. – Было бы только желание.
Где-то далеко раздался серебристый звон колокольчика, отбивающего часы.
Приближалось время выполнять обещанное. Сейчас он спустится, и его увезут к месту проведения эксперимента.
Мистер Коттедж бросил последний взгляд на ущелье, затем перешел к панораме великой долины с ее озерами, искусственными водоемами и террасами, рощами и беседками, общественными зданиями и виадуками, широкими склонами с подставленными солнцу полями, с ее неповторимой изысканной эстетикой.
– Прощай, Утопия! – сказал мистер Коттедж и сам удивился глубине своего чувства.
Он стоял, охваченный ощущением горькой потери, настолько печальной, что не оставалось места слезам. Ему показалось, будто дух Утопии склоняется над ним подобно ласковому, прелестному, но недосягаемому божеству. Все мысли на минуту прекратили свой бег.
– Ничего… – прошептал он, – для меня… кроме служения… нет ничего…
