Стайка веселых птичек очень яркой окраски порхала некоторое время у него над головой, одна даже нахально села прямо ему на плечо, но когда он поднял руку, чтобы ее приласкать, пичуга отпрянула и улетела прочь. Солнце вышло из-за горизонта, пока он еще поднимался по лестнице. Как будто весь склон разом сбросил серо-синюю вуаль и обнажил свои золотые бока.
Мистер Коттедж вышел на промежуточную площадку и остановился, наблюдая, как солнечный свет прощупывает и будит сонную глубину долины.
Далеко-далеко, словно стрела, выпущенная с востока на запад, пролегла слепящая глаза кромка моря.
– Покой, – пробормотал он. – Красота. Все, что создано трудом человека, в безукоризненной гармонии… гармонии коллективного разума.
Повинуясь привычке журналиста, он начал подбирать слова:
– Покой, лишенный праздности… преодоленное смятение… мир кристальной душевной чистоты…
Что толку в словах?
Некоторое время он стоял молча и слушал. Со склона в небо взвился жаворонок, рассыпая сладкие трели. Мистер Коттедж попытался разглядеть крохотного певца и зажмурился от яркой голубизны неба.
Жаворонок опустился и замолчал. Утопия погрузилась в тишину, нарушаемую только взрывами детского смеха где-то у подножия холма.
Мистер Коттедж вдруг осознал, насколько воздух Утопии был пропитан покоем по сравнению с мятущейся земной атмосферой. Никакого тявканья и воя обессилевших или озлобленных собак, никакого блеяния, мычания, визга и горестных криков томящейся в тесноте домашней скотины, никакого шума крестьянского подворья, никаких гневных восклицаний, ругательств, кашля, стука, шлепков, жужжания пилы, скрежета, гудков, свиста и рева, никакого перестука колес далеких поездов, дребезжания автомобилей и прочих плохо сконструированных механизмов. Не слышны надоедливые мерзкие звуки всяческих неприятных тварей. В Утопии ничто не раздражало ни слух, ни зрение. Воздух, прежде отравляемый мешаниной приглушенных шумов, являл собой тишину в чистом виде. Отдельные доносившиеся звуки ложились на него, как ложится оттиск прекрасной гравюры на большой лист бумаги высшего сорта.
Взгляд вернулся в долину. Последние клочки тумана уже растаяли. В обрамлении темной листвы дерева с белым стволом, уцепившегося корнями за склон рядом с мистером Коттеджем, возникли четкие очертания водонапорных башен, дорог, мостов, зданий, насыпей, колоннад, рощ, садов, каналов, водопадов и фонтанов.
Три тысячи лет назад этот мир был похож на наш. Подумать только – каких-нибудь сто поколений. За три тысячи лет мы, возможно, превратим нашу земную помойку, джунгли и пустыни, шлаковые отвалы и трущобы в такой же рай, полный красоты и силы.
Наши миры похожи, но не идентичны.
Если бы я только мог рассказать дома о том, что я видел!
Если бы все люди могли увидеть Утопию.
Даже если им рассказать, они не поверят. Нет, не поверят…
Они будут орать на меня, как ослы, и гавкать, как собаки. Им не нужен никакой другой мир, кроме своего. Им противны сами мысли о другом мире. Не может быть ничего нового, кроме того, что уже есть. Считать иначе – значит выставлять себя на посмешище. А поэтому они будут сидеть среди сорняков и экскрементов, почесываясь и глубокомысленно кивая друг другу, надеясь поглазеть на добрую драку или мучения и потуги, в которых они не принимают участия, уверенные в том, что человечество смердело, смердит и всегда будет смердеть, что смрад вполне приятный запах и что нет ничего нового под солнцем.
Течение его мыслей прервали две девочки, со смехом гуськом взбежавшие по лестнице. Одна, смуглая до черноты, держала целую охапку голубых цветов. Вторая, с золотистой светлой кожей, была моложе первой примерно на год. Обе были охвачены неуемным возбуждением заигравшихся котят. Первая девочка была так увлечена игрой в догонялки, что пискнула от неожиданности, чуть не столкнувшись с мистером Коттеджем на лестничной площадке. Она метнула быстрый пытливый взгляд, шаловливо улыбнулась, бросила ему в лицо два голубых цветка и унеслась вверх по ступеням. Преследовательница, стараясь нагнать ее, вихрем пронеслась мимо. Девочки промелькнули, как две бабочки: одна – шоколадная, другая – розовая. Остановившись наверху, они минуту посовещались как быть с незнакомцем, помахали ему и пропали из виду.
Мистер Коттедж ответил на приветствие. У него на душе стало светло.
Смотровая площадка, рекомендованная Лихнис, находилась на хребте между широкой долиной, где мистер Коттедж провел последние несколько дней, и дикой впадиной с крутыми склонами, по дну которой бежал ручей, впадавший, пропетляв сотни миль, в реку на равнине. Площадка располагалась на гребне утеса, опираясь на мощные опоры, и нависала над излучиной ручья. С одной стороны открывался вид на горы с пышной, красочной пеной зелени в низинах, с другой – на обширные, идеально ухоженные сады. Некоторое время мистер Коттедж рассматривал впадину, которую видел впервые. В пятистах футах у него под ногами парил коршун: казалось, брось камешком – и попадешь.
