— Ну так что у тебя? — спросил Богдан, нагнувшись над укладкой и шурша в ней бумагой.
— Так стало быть вот чо… — И Афонька начал обсказывать свое дело.
Подьячий Богдан сидел напротив него за столом и, разложивши бумаги, писал, умакивая гусиное перо в оловянную чернильницу.
«Государю господину воеводе Красноярскому десятник конной сотни Афонька Мосеев челом бьет, — быстро выводил подьячий, слушаючи Афоньку. — А прошу аз, худородный, господине, твоей милости, потому как достатки имею невеликие, а семья большая и надо много пашни пахать, а сам яз все в службах государевых разных бываю и близ острогу сподручной пашни новой, чтоб близко была, нету нигде свободной. А та, которая пашня мой надел, невеликая, а иные земли пашни пахать отводят мне в местах от острога украйных…»
Быстро бегает перо у Богдана Кириллыча. Афонька дивился, как ловко выводит он на бумаге буквицу за буквицей, строку за строкой. Ему не впервой видать Богданову работу. Раз несколько писал Богдан отписки со сказок Афонькиных, когда он возвращался из дальних походов в неведомые землицы. И все же не мог не дивиться Афонька на быструю Богданову работу.
Сам-то Богдан Кириллыч мужичонка невидный. Ростом особенно не вышел, телом худ, плечи узкие, руки в кости тонкие, ровно у мальца. Глаза карие небольшие, губы толсты, нос курносый. Только волос на голове богатый — густой да кудрявый. В волосе уже нити белые блещут, ровно паутина на поле. А на усах и бороде волос у Богдана редок, что у татарина. Лицо уже в морщинах. Да и немудрено. Богдану лет не так уж мало, за половину пятого десятка пошло. И, видать, все его умение — пером скрипеть. Дело это, конечно, великое и нужное. А вот иного чего, — Богдан и не умеет делать. Вон себе избенку изладил. Смех один — какая это избенка. И стол тоже — на чурбаках плахи накладены, кое-то как остроганные. А опричь той укладки, где бумаги лежат, да лавок широких, и убранства иного в избе нет. Да еще в углу очаг сложен. Пол земляной. На одной лавке лопотина брошена. Спит, видать, здесь иногда Богдан.
Все это примечал Афонька, пока подьячий под его слова писал челобитную.
Кончивши писать, Богдан подал Афоньке перо, подпиши, мол.
— Нет, — мотнул головой Афонька. — Я же грамоте не ведаю, сам знаешь. Я лучше руку приложу.
Он окунул палец в чернильницу и припечатал его внизу челобитной. Потом отер палец полой кафтана. Взявши челобитную, он осторожно сложил ее вчетверо и сунул в шапку.
— Дай бог тебе здоровья, Богдан Кириллыч. Уж я тебе отплачу, сколь значит, за труды надобно. Алтын там, али сколько скажешь.
— Ладно, Афонька, сочтемся-сквитаемся. Мзды мне с тебя не надо, а вот ежели можешь, стол изладить пособи. Вишь, какой у меня — срам один.
— Это завсегда можно, — охотно согласился Афонька. — Это я тебе завтра же спроворю, пока дома сижу, не в отъезде. Припаси только досок добрых. Али погоди. Есть на посаде у одного мужика доски добрые — сухи и строганы. Он мне сулился отдать за бредень. Так я их приволоку.
На другой день Афонька, пришед пораньше, быстро сладил добрый стол. Богдан, взявшийся было помогать, только путался под ногами и мешал. Афонька вначале терпел, но потом, когда Богдан уронил доску Афоньке на ногу, попросил его христом-богом уйти в приказ и до полудня не приходить.
— Мне так способнее будет, без тебя, Богдан Кириллыч, — говорил он, потирая ушибленную ногу.
Когда стол был излажен и поставлен взамен старого, который Афонька выкинул из избы, пришел Богдан. Он поахал, походил около стола, нахваливаючи Афоньку — ах молодец! Потом вытащил из-за пазухи невеликую глиняную сулейку, и поставил на новый стол.
— Сух, Афоня, стол-то? — спросил Богдан.
— Сух, сух, — ответил Афонька, проводя ладонью по гладкой белой
— Так. Стало быть, замочить его надобно.
— Как это — замочить? — подивился Афонька. — Ну и хорошо, коли сух.
— А вот так, — хитро глянул на Афоньку Богдан и стал разматывать узелок, который принес с собой. В узелке был добрый кус хлеба, рыба — стерлядь соленая, две луковицы, редька, несколько ломтей вяленого мяса. Афонька сглотнул слюну — в брюхе у него сразу заурчало.
— Не ел поди-ка еще? — спросил Богдан.
— Нет еще. Вот сейчас до дому дойду.
— Э, нет! Погоди. Давай-ка вот, стало быть, вкусим, что бог послал и стол замочим. — Богдан взял сулейку и потряс ею. В ней забулькало. — Хлебнем, Афоня, с тобой малость за новым столом, чтоб способней на нем писать было.
— А, вона чо! — улыбнулся Афонька. — Ну, давай, коли так.
Они сели за стол, и вскорости ни от припасов Богдановых, ни от того, что в сулейке было, ничего не осталось.
Подьячий от вина быстро осоловел. Он сидел, улыбался, поглаживая рукой доски на столе. Лицо его разрумянилось.
— Ай и любо будет теперь писать на таком столе! приговаривал Богдан.
— А ты чо пишешь-то? — запытал Афонька. — Али тебе в приказе места нет? А то, может, не доспеваешь все писать-то?
Богдан помолчал, посидел, прикрывши глаза и оперши голову на руку, будто в дрему впал. Потом поднял голову и глянул на Афоньку.
