— Вот, — спустя малое время начал он. — Так и живу. Воевода-то еще что говорит. Мол, и без тебя напишут, коли надобно будет. Написать-то, может, и напишут, да не все. Ах, боится воевода — вдруг чего я про него дурное напишу. Вот он и не велит мне книжку писать про людей Красного Яра. А там, в книжке той, там, Афоня, все люди красноярские и все их дела, и все их слезы, и все их победы, и вся их слава — все там. Помрем мы, а дети наши и кто новые на наши места заступят — все ведать будут, как мы жили…
— Разумею я теперь, Богдан Кириллыч, — сказал Афонька, с почтением глядя на подьячего, который раскрылся ему совсем с другой, дивной стороны. — Значит, молвишь, все про людей красноярских? Это верно — дело великое. И про меня там есть? — вдруг с испугом спросил Афонька.
— А как же. И про тебя. Вот сейчас покажу.
Богдан Кириллович встал от стола, прошел в угол к укладке, отомкнул ее и бережно вынул из нее толстую книгу, обтянутую кожей. Сел за стол и показал Афоньке, чтобы и тот рядом сел. Афонька подсел и склонился над книгой. Богдан же осторожно поднял крышку, откинул ее. На первом листе шли строчки, красиво исписанные большими изукрашенными буквами — красными, зелеными, синими.
— Вот, слушай, — и Богдан стал читать, водя пальцем по буквам. — «Летописец Красноярский. Како был острог ставлен на Красном Яру и про все делы, что случилися в нем и в Качинской землице по все годы подлинные сказки от подьячего Богдана Кириллова сына Соколова писаны».
— Ну, ну, — запытал Афонька. — Далее-то чо?
Подьячий перевернул лист. Афонька увидел два столбца ровных и красивых буквиц.
— Сказка первая, — важно молвил Богдан. — Слушай: «В лето семь тыщь сто тридцать шестое[54] по государеву цареву повелению в июле месяце пришел на Красный Яр в Качинскую землицу на Енисее-реке воевода Андрей Ануфриев сын Дубенской и с ним три ста казаков оружных и со всем припасом для острожного ставления. И милостью божиею и его государевым счастием да радением и усердием тех казаков спешным делом тот острог в месяце августе на благолепное Преображение ставлен был. А как острог ставили, то было нашествие от иноземных ратных людей, качинских и аринских татаровей. И тех иноземных ратных людей казаки побили и в угон за ними ходили и многих опять же побили. А из казаков божией милостью побитых не было, а только на острожном делании лесиной убило казака Митрия сына Косова». Так ли? — спросил Богдан, перестав читать.
— Так, Богдан Кириллыч, все так, — подивился Афонька. — Ровно внове я все то увидел. И про Митьку не забыл.
— Вот видишь, — улыбнулся Богдан. — Еще слушай: «Во сто сорок втором годе набегали на острог киргизы в большей силе, пожгли деревни многие и хлеба на полях, и сена в стогах. И побили еще пашенных мужиков, и в полон побрали, и подступалися к острогу. И сидели в осадном сидении казаки четыре дни, и от тех киргизов отбилися, и государеву честь, и русскую славу не посрамили. А было тех киргизов, конных и пеших разных мужиков с тыщу и более. А казаков было в осадном сидении сто и двадцать человек, потому как иные в Енисейский острог ушли хлебные запасы везть. На том набеге побили киргизы до смерти двенадцать душ казацких, а по имянно тех: Наумку, Ивашку, да еще другого Ивашку, Федьку, Третьяка, Матвейку, да еще одного Ивашку, Семейку, Тимошку, Описку, Пахомку, Бориску. А пашенных мужиков и татар подгородных побили тридцать два человека, а кого — тем роспись составлена по имянно же».
— Так. Все так, — приговаривал Афонька, кивая.
— Слушай еще, — подняв руку, приостановил его подьячий. — «В лето сто сорок четвертое набегали незнаемые ратные люди на зимовье, что под Канским острожком, и злодейство учинили: побили до смерти десятника конные сотни Романа Яковлева и с ним двух казаков. А на место выбылого по смерти Романа Яковлева поверстан в десятники старослужилый казак Афонька сын Мосеев, а за то, что бодр разумом, искусен в ратном деле и службу завсегда несет исправно».
«В то же лето ходил в послы, в киргизы, новоприбранный десятник конные сотни Афонька Мосеев, чтобы повернуть князца Ишинея в нашу сторону, потому как Ишиней отложился от великого государя, и стал дурно чинить, и ясак с себя перестал давать. И тот Афонька-десятник ходил шесть недель и князца Ишинея обратно под высокую государеву руку привел, и шерть с негр взяли на остроге, чтобы не воровал против государя и давал ясак на Красный Яр».
Усмехнулся Афонька — ишь ты, как про него.
Богдан перевернул лист и еще прочел:
«В сто сорок осьмом годе сбежали в нети десять казаков Добрых из Красноярского острогу. И тех побежчиков не догнали. А как стали сыск вести, почему воровство учинили, сказывали, что сбегли казаки от безденежья и бесхарчицы, оскудели совсем, и от служб тягостных не мочно им стало жить в Красноярском остроге. Били батогами на том сыске двух казаков — Алексашку Козлова да Порфишку Ванькова, потому как ведали про то воровство, а не довели про то ни воеводе, ни атаману, ни кому иному из начальных людей».
Богдан захлопнул книгу и перевел дух.
