Долго еще рассказывал подьячий про разные книги и про что в них писано. Вышел Афонька от Богдана, когда сумрак на землю пал. И пока шел до избы своей, и дома, пока с чадами возился и щи хлебал, а потом в снах — все ему чудились диковины разные, о которых наслушался от великого книжника, подьячего Богдана Кирилловича.
На Афонькино челобитье воевода отказ дал. Сказал, что в деревенцы-де его пока не отпустит, а пашню пусть себе возьмет по соседству со своей, у казака пешей сотни Ерошки Чернова, потому как тот переведен на службу в Томский острог. Афонька было обиделся, осерчал, но потом поостыл — ладно уж, коли пашня близко будет.
А к подьячему Богдану дороги не забыл и не раз приходил к нему. Уж очень ему в душу книги запали, и рассказы, и про чо в тех сказах написано.
Когда Афонька приходил к Богдану, тот каждый раз ему из своего летописца что-нибудь читал.
Много разных дел занес Богдан Кириллович в летописец Красноярский, потому как Афонька ему ревностно помогал — где новое скажет, где, как самовидец дела какого-либо, подьячему доподлинно сказку давал.
Богдан даже повеселел с Афонькой. И Афоньке стало где душу отвесть. Дома-то с бабами и ребятишками тоже надоест сиднем сидеть, когда время свободное есть. Бражничать Афонька не любил, в зернь и в другое что тоже не игрывал, опричь шахмат. Вот и заглядывал к Богдану. А главное — ему захотелось самому грамоте выучиться. Но вот как?
Осмелившись однажды, он спросил Богдана, сможет ли — тот выучить его грамоте. Богдан было обрадовался, но потом помрачнел: осилишь ли, мол, Афанасей? Афонька твердо сказал — осилю, давай попробуем, как оно учение пойдет.
И начали они учение. Стал Богдан показывать Афоньке буквы.
— Буква первая есть «аз». Гляди, ровно крыша на избе, а поперек жердина. Вот ежели имя Афонька писать, то перво надо «аз» ставить, то будет «а», — наставлял Афоньку подьячий. — Разумеешь ли?
— Ну, разумею.
— Ладно, а теперь возьми уголь и здесь на доске пиши «аз», гляди в «Азбуку», там «аз» есть, вот так и напиши его, как там.
— Ладно, — и Афонька вывел углем кривой и большой «аз».
Не скоро шло учение. То подьячий в приказе до ночи пропадает, то Афонька с острога по службе съезжает. По осени и зиме еще кое-как шло дело, а весной — то пахать, то сеять, то службы разные. Но все же к лету в грамоте Афонька поднаторел изрядно.
Ровно дите радовался он, постигаючи письменную премудрость, а когда довелось ему первое слово в «Азбуке» прочесть, шатался по острогу, точно от вина пьяный.
Но тем летом, как выучился Афонька от Богдана грамоте, случилась беда. Беда случилась с Богданом Кириллычем, но все одно, что и с Афонькой.
Проведал все же воевода, что тайно Богдан Кириллыч летописец ведет. Озлился и пригрозил Богдану, что коли тот не отдаст ему книгу, в которой пишет, то пусть на себя пеняет. Богдан, конечно же, не отдал…
В тот год лето стояло знойное, засушливое. И воевода повелел пуще всего следить, чтобы где по небрежению пожар не случился. Караульные и нарочные по нескольку раз на дню ходили по острогу, по посаду — упреждали, чтобы всякий час, а на ночь наипаче, с огнем бережны были. Воевода велел, чтобы и для еды огонь по дворам не разжигали, чтоб только в избе еду готовили, и чтоб неотлучно при этом кто-нибудь в избе был, и чтоб ведро, ушат или иной сосуд с водою под руками был.
На остроге было дымно и угарно. Недалеко, видать, горела тайга, и наносило на Красный Яр дым. Солнце мутно пробивалось через сизую пелену, светило багрово и страшно. И еще чаще в такие дни ходили посыльщики и упреждали.
Ходили-ходили, упреждали-упреждали, да не доглядели.
В конце августа то было. Афонька, пришедши с работ пашенных уже в сумерки, не поевши ничего, повалился в сараюшке спать. А в ночь проснулся — набат бьет. Вскинулся, вылетел с подворья, саблю прихвативши, — вдруг киргизы али какое иное дурно учинилось.
По улице народ в потемках бегает туда-сюда. Гомон стоит, крик.
— Что такое содеялось?! — ухватил одного за рукав Афонька.
— Пожар на посаде — вот чо! — ответил ему спрошенный и, выдернув руку, побежал дале. Афонька тут только приметил, что за посадом свет багрян колышется. Ухватил спешным делом багор и бросился следом за всеми.
— Где горит-то, у кого? — спрашивал он на бегу.
— Подьячего Богдана избенка занялась, — отвечали ему.
— Богданова! — обомлел Афонька и кинулся что есть мочи к знакомой избенке. «Книги же там! Летописец! Все враз на пепел пойдет!»
Когда он добежал до подьячевой избушки, та пылала, словно свеча. Пламень вырывался изо всех щелей, крыша была в огне, стены тоже. Треск стоял страшенный. Летели тучей искры, и был бы ветер с заходней стороны, то уж давно нанесло бы огонь на посад. Но ветра не было. Вкруг избы суетились посадские и казаки с баграми, но подступиться к избенке не могли.
Афонька с трудом пробился через толпу. Близ самой избенки он увидел в отсветах пламени Богдана Кириллыча, который ровно безумец рвался из рук казаков к избенке.
