— Фу, ино устал немного честь. В горле ссохло. Эхма, в сулейке ничего не осталось. Ну да ладно. Так вот, Афоня, что в сей книге есть. И все это любо мне писать, а потому, что наш острог самый пока украйный из всех крепостей и много казаки тягот несут на службе государевой и корысти в том им нету, а одна скудость. А так на Руси и в других иноземных царствах завсегда ведется, чтобы в летописцы все деяния вписывать от отцов и прадедов еще свершенные и нынешные. Вот и я лепту вношу, сколь могу, в летописание сибирское.
Богдан замолчал, потеребил редкую бороденку.
— Занятно то все и дивно здорово, — сказал Афонька.
— Еще более дивные в книжной премудрости есть дела, — ответил Богдан. — Есть книги людьми разумными писаные, много мудрости в тех книгах. Доводилось мне их читывать. И у меня есть таких книг малая толика. Покупал, не щадил скудных достатков своих на свою вифлиотеку, что если по русскому сказать — хранилище книжное есть. Ладно уж, Афонька. Иному не обмолвился бы, а тебе покажу утеху свою и отраду.
И опять Богдан поднялся от стола и пошел к заветной укладке. Афонька следом за ним. Склонился вместе с подьячим над укладкой. Там почитай доверху было набито книгами, большими и малыми, тонкими и толстыми. Было в укладке книг двадцать, а то и больше. Афонька только ахнул — никогда в жизни не доводилось столько книг видать, даже у попа в Тобольске, у которого одно время в работниках жил.
— Ух ты, сколько! И все твои?
— Ну а как же! Вестимо, мои, — хвастливо ответил Богдан. — Которые с собой привез с Москвы, с Мезени да с Тобольска, а которые уже здесь купил. В Енисейском остроге, у монахов.
Афонька взял осторожно одну книгу. Толстая и тяжелая. Крышка, видать, деревянная, кожей обтянута и на застежки застегнута. По коже узор тиснут: промеж трав, листьев и цветов — крест.
— Это чо за книга?
— Эта? То библия и евангелие. Книга духовная. Вот смотри, эта вот, — Богдан вынул одну книгу из укладки, — «Псалтырь» зовется. В ней псалмы, песни духовные. А эта вот «Триодь постная». А еще вот «Четьи-минеи», на какой день какого святого великомученика память читать. Это вот книги все печатные, не от руки писаны. Которые московского тиснения есть, которые киевского. И все это книги духовные. А есть у меня и мирские книги.
Подьячий бережно отложил духовные книги на край стола и достал новую книгу, тоже в кожаном по дереву переплете. Как и иные, он обтер ее тряпицей.
— Вот гляди, «Травник» зовется. Прописано в ней, какие есть травы целебные и как из них взвары и настои, и мази делать от хворей разных.
— Ишь ты, — опять подивился Афонька. — Даже и такая книга есть?
— А как же! Тут вся премудрость лекарская изложена. — Богдан листал книгу. На каждом листе на полях расписаны были разные травы и листы. — Вот послушай, коли ты воин. Есть такая трава, зверобой зовомая. Так про нее так писано в книжке сей: «ростет кустами, а цвет на ней желтой и красной, лист невелик, что на дереве таволге». Знаешь ли такую траву?
— Как не знать — сколь ее везде по тайгам растет.
— Вот слушай про нее далее: «А пригодна-де эта трава от ран, который человек ранен на бою. А как-де они, служилые люди, посыланы бывают на государевы службы и на драках живут раненые, и от тех ран тою травою лечатся».
— Это верно, — ответил Афонька, вглядываясь в страницу, изукрашенную травяным узором. — Сам я не раз зверобоем пользовал себя, к ране прикладывал, и в нутро принимал, жевал ее, хоть горькая она — страсть как.
— Э! — вскричал подьячий, поднявши вверх палец. — Вот и не так надобно творить с сией травой. В «Травнике» про то так написано: «Емлют ее летом в Петров пост об рождество Ивана Предтечи, а сушат на солнце и с кореньем и, высушив, толкут в муку, а как истолкут, что гороховая мука, и тое-де траву и пьют во всяком питье, в вине, и в меду, и в пиве или в чем не буди; а собою она горькая; а как-де учнут ее пить, и тех ран тот человек на себе не слышит, потому что она тое болезнь оглушит и очищит те раны, выбивает изнутри гноем. И от той травы те убойные раны, какая ни будь, заживают, а пьют ее сколько кто может, на день дважды и трижды».
Он умолк и осторожно закрыл книгу.
— А вот про это я не ведал, что в муку растирать и в питье пить, — огорченно промолвил Афонька.
— А вот видишь. А книжная премудрость тебя научит, как и что делать лучше надобно, — наставительно изрек Богдан. — А еще есть у меня книга «Космография», а в ней писано, сколько земель в свете, сколько и государств, и королевств, и стран, и островов, где люди житие имеют. Да. А еще есть у меня «Азбука», по ней грамоте учат чад малых. Вот хотел чадо свое выучить, да бог сына не дал — девки только. Мало у меня, Афоня, книг. А книги какие есть, — Богдан опять глаза прикрыл. — Ах, книги какие — умильные и отрадные. Прочтешь лист али два — и на душе воцарствует благодать и боль сердечная утихнет, и горе сникнет, и радостью замерцает тебе премудрость людская.
