Афоньке в ту пору было лет двадцать, а Самсонову уже за тридцать. И хоть Самсонов в десятники не был поверстан, но десятниковы дела не раз вершил по наказам Дубенского и других воевод, потому как был мужиком уже бывалым, много чего знал. Да уж чего-чего, а не в приклад иным казакам, многое умел видавший виды Севостьян. И ревность к службе имел, и сноровку, но с товарищами, сколь помнил Афонька, ласков не был, и когда в старших бывал — трудно додавалось казакам.
Севостьян Самсонов был видный и статный, ростом почти в полтретья[56] аршина, грудь широченная, как печь, — ни один кафтан не держался на Севостьянке, ни одна рубаха из покупных — сразу лопалась, только шевельнет Савостька плечьми. Два казака, а то и три свободно влезали в его одежу. Савостька страх как не любил такие затеи. Однажды он застал за таким делом казаков и как было их трое в его кафтане, так он их сгреб в охапку и снес из острога до плотбища и вытряхнул их как кутят в Енисей. На Савостьку били челом те казаки, но их же, жалобщиков, воевода выдал головой Савостьке, потому как сами все ж виноваты были — не озоруй, не зли человека, коль ему не по нраву шутки и забавы.
Дивились казаки не раз, глядючи, как Самсонов ломал подковы, поднимал коня на горбу, свивал в сукрутину молодую осину у корня и из той сок капал, рвал толстые веревки и даже цепи. Голос у Савостьки был зычный. Светлые волосы вились крупным кольцом, а серые светлые глаза были завсегда холодны — Самсонов, почитай, никогда не смеялся и улыбался тоже редко.
Савостьку боялись. В бою: в пешем ли, в конном ли, воинские иноземные люди всегда норовили обойти его стороной, страшились его вида и голоса. Потому редко доводилось Севостьяну сойтись грудь грудью с государевыми непослушниками и изменниками.
Афонька, который не раз вместе с Савостькой ходил во многие походы, видел однажды, как тот рассек саблей чуть не на-полы одного коянова мужика, из тех, которые союзно с сотовыми улусными людьми взбунтовались, отказали в ясаке государю и напали на отряд Самсонова, когда ходил он на ясачный сбор.
Попервости Самсонов ходил под началом иных служилых, но потом и его стали ставить в голове. С людьми Самсонов был строг, к нуждишкам их не заботлив, а к чужой славе завистлив.
Афонька помнит, как долго косо смотрел на него Самсонов. Изобиделся он тогда на то, что поверстали Афоньку десятником на выбылое место Романа Яковлева и на его, Самсоново, место, в Канское зимовье приказчиком поставили. Та перемена до сроку вышла Самсонову потому, что жесточь к людям служилым проявил.
На всякие дела Самсонов ловок был, и князцов, отошедших от русских, умело назад ворочал к государевой высокой руке, и с ясачных сборов всегда полные оклады соболиные привозил и еще порой новые улусы сыскивал.
Афонька тоже не раз на ясачные сборы хаживал, и на Кан реку, и в иные землицы. И тоже однажды набрел на безвестный улус. А дело было так.
Он собрал с князца Тесеника полный оклад соболиный и уже стал налаживаться на обратный путь, как приметил поутру, в день отхода, неведомого мужика-иноземца, не из тесениковых людей. Мужик тот при виде Афоньки метнулся в лес, в тайгу. Афонька за ним не погнался, спросил только Тесеника — кто таков? Тесеник долго лукавил, прямого ответа не давал, но потом все ж признался, что этот мужик не его, тесеников человек, но сам по себе кочует в этих местах уже давно, а улус его невелик — всего пять или шесть мужиков. И от русских тот мужик завсегда уходит, не объявляется, хоронится, сильно боится русских.
Афонька рассердился на Тесеника: почему ранее не сказывал про тот улус? Тесеник отвечал — жаль-де их было, пусть, мол, живут сами собой. На что Афонька ответил, что в таком малолюдстве сами по себе они не проживут — рано ли, поздно ли, а либо братские люди их в кыштым возьмут, либо киргизы. А уж коли так, то лучше им быть под государевой высокой рукой и милостью царскою быть в безопасности от всякого лиха.
— Вот так, князь Тесеник. И поэтому указывай мне путь к этому улусу.
Тесеник стал клясться всеми клятвами, какие знал, что не ведает, где тот улус кочует. Афонька махнул на него рукой, взял двух казаков да двух тесениковых мужиков и пошел искать. До сих пор Афонька дивится, вспоминаючи, как испугался тогда тот мужик и его улусные люди, когда Афонька отыскал все же их в таежной глухомани.
Увидев перед собой Афоньку с казаками, мужик обомлел, затрясся мелкой дрожью: дергалось перекошенное страхом лицо. Мужик долго слова вымолвить не мог, мычал что-то. Афонька сам испугался, глядючи на него: может, порченый этот мужик, али бес в нем сидит? Что бы ни спросил Афонька, тот ничего толком не отвечал — обеспамятел со страху. Насилу Афонька с тесениковыми людьми успокоил этого князца, сказал, что никакого дурна им от русских людей не будет, пусть дают ясак русскому великому государю, и царь-государь их милостью не оставит, защитит и от киргизов, и от иных воровских людей. Князец дал десять соболей, сказал, что на все согласен, обещал еще соболей дать, но не сейчас, а утром.
