— Вправду ли, Афонька, сказывают, будто сердце ты на меня имеешь? — спросил вдруг Самсонов и подтолкнул Афоньку к лавке. — Сядь, Афанасей. Вот, потолковать хочу…
— Эвон ты про чо! — Афонька усмехнулся. — Бог с тобой, Севостьян, за чо мне на тебя сердце иметь? Сам подумай…
— Думай не думай, а люди сказывают, дескать — перешел я тебе навроде дорогу, — загудел Самсонов. — Вот, мол, в дети боярские вышел, Афонька-же — нет, а не менее твоего служил…
— Брось ты это, Севостьян. Хоть и вровень мы служили, но сердце мне на тебя за чо держать? Вышло так, ну так чо?
Но Самсонов, не слушая Афоньку, вдруг заговорил, счисляя свою службу:
— Ты ведь знаешь, и при Дубенском, и при Архипе Акинфове, и при Миките Карамышеве, и при Олферье Баскакове, и при Петре Протасьеве и при Ондрее Бунакове и при Михайле Скрябине — при всех воеводах служил я безотказно все государевы службы: и конные, и пешие, и струговые. И сам хаживал, и за собой служилых водил, как то было при Олферье Баскакове. Послан я тогда был в стругах вверх по Енисею со товарищами Микитою Борцом, а шло с нами полтора ста человек служилых на восход, чтоб с конными служилыми людьми союзно в Киргизскую землю войною идти. И мы пришли вверх Кончины пашни, и ходил я в степи два дня, а со мной ходило шестьдесят человек служилых людей.
— И я с тобой о ту пору ходил, — сказал Афонька.
— Вот, вот, — ухватил Афоньку за руку Самсонов. — Вот, вот. И изошли мы тогда вверх Комы реки, а в те поры киргизы и тубинцы с конными служилыми людьми дралися… И подсмотрели нас, струговых служилых людей, и убояся нас, струговых людей, великому государю добили челом, а вину свою принесли и шерть шертовали…
— Как же, как же, — кивал Афонька, слушая Самсонова. — Все так и было.
— Ага! Я чо и говорю, — продолжал Самсонов. Он опять забегал по горнице и все сказывал про свою службу. Голос его гремел на всю избу, поди-ка и на воле слышно было…
— Да при воеводе Олферье Баскакове посылай я был в Тубинскую землю к князцам к Кояну, и Кунгуру, и Кылину, и к их улусным людям для аманатов, и я у них аманаты взял, Коянова сына Кирму…
Самсонов умолк, чтобы перевести дух. Афонька же сразу слово вставил.
— Да, я про то все ведаю.
Но Самсонов опять начал свое:
— Да я при всех прежних воеводах учинил прибыль в ясашном государеве сборе в Камасинской и Качинской землицах четырнадцать сороков соболей, да в Инголотской и Мунгальской учинил прибыль в два сорока соболей, да в Югденской новой-землице двадцать соболей. Да еще… И за те мои службишки и за ясашный сбор и за прибыль великий государь царь Алексей Михайлович пожаловал меня, велел дать государеву грамоту за приписью дьяка Третьяка Васильева, а по той грамоте велено мне в Красноярском остроге государеву службу служить в детях боярских. Вот…
Севостьян Самсонов смолк и отер ладонью взмокший лоб. Афонька посмотрел на Самсонова — все ли сказал? Самсонов молчал. Афонька поднялся с лавки.
— Не пойму, Севостьян, чего ты распалился? Ну как дите малое, будто я не знаю службы твои. И оклад тебе по чину учинен на Москве: государева жалованья семь рублей денег да хлеба семь четвертей ржи, овса семь четвертей, соли указано как у иных красноярских детей боярских. Все правильно.
— А все одно: держишь ты на меня сердце.
— Да провались ты! — рассердился Афонька. — С чего взял-то?
— А вот Птицин сказывал, говорил-де ты ему, Птицину, какой, стало быть, мерой служба казачья меряется…
— А! — махнул рукой Афонька. — Тьфу на вас с Птициным. Ты пойми, Севостьян, я на уме иное держал, когда с Птициным речи вел. Зависти на тебя у меня нет. Выпала тебе доля такая — стало быть, так богу угодно и государю. Я же мыслил об ином. Служба вроде наша одна, а мера той службе разная. Вот о чем речь-то я вел. Ну, понял ли?
Самсонов молчал, долго смотрел из-под бровей на Афоньку.
— Значит, зла не держишь на меня?
— Ну, паря, завела сорока про Якова…
— Ну да мне все едино — хоть бы и держал зло на меня, хоть бы нет. Давай ступай, Афанасей, заутро пораньше съедем вместе за реку. Возьми с собой казаков человек с двух, с трех.
Афоньке вдруг стало обидно от Севостьяновых слов.
«Чего ему надо? Сам же речь завел, а теперь сам же и серчает вроде. Не поймешь иной раз, кому чо надо. Ну не было у меня в мыслях, чтоб на Самсонова зло иметь, как он в дети боярские вышел. Ан нет, сами теперь мне в ухи жужжат. То Птицин непутевые речи завел, теперь сам Савостька дурнину развел, невесть чо плести стал».
От обиды у Афоньки защекотало даже в носу. Но он ничего не сказал. Надвинул на лоб шапку, повел плечами и сказавши:
— Ладно, вране буду ждать у Спасской башни с казаками, — вышел из Севостьяновой избы.
Переплавившись через Енисей на большом карбазе, Афонька и Самсонов дён пять объезжали деревни, велели делать везде засеки, а где и городки дощаные для опасного дела: коли не успеют уйти на Красный Яр от киргизов, то хоть, может быть, отсидятся.
Жара по-прежнему донимала, палило как никогда, и новая беда могла приспеть — сушь. По всей почти округе Красноярской давно дождей не выпадало.
