А поутру Афонька не нашел ни князца, ни его людей. Около наспех кинутых юрт к шесту было привязано полтора десятка соболей — ясак. А сам князец тайно сошел в ночь невесть куда. Афонька только плюнул с досады — упустил. Правда, догнать его было делом не хитрым, далеко ли он мог уйти? Но Афонька пожалел его — уж больно тот пуган был — и не стал вновь искать его.
Вернувшись на острог, он ничего не сказал про князца. А на другой год Савостька Самсонов, посланный на ясачный сбор к канским князцам, самолично нашел тот улус и шерть и ясак взял с них, двадцать соболей и с их же слов понял, что Афоньке они ведомы были, да скрыл Афонька этот улус, не стал оглашать его. О том Савостька, как бы в отместку за канское зимовье, довел воеводе.
Афонька повинился: да, мол, ведал про тот улус, но взял грех на душу, до времени не стал их тревожить — уж больно пуганые. Афоньке на это было наистрожайше наказано, чтоб впредь радел больше о прибыли государевой, нежели о благе иноземных мужиков, и что на первый раз вольность его ему прощается.
Все это вспомнилось Афоньке, пока он сидел у костерка, отмахиваясь от дыму и гнуса. Да с тех пор он не очень-то наискивал новые улусы, а коли услышит, бывало, о каком кочевье незнаемом — то в одно ухо впустит, а в другое выпустит, да еще в иную сторону от него повернет.
Савостька же, как никто иной, умел сыскивать неявленные улусы. Почитай полста человек привел он самолично под государеву руку, и тех Афонькиных шесть ли семь ли человек и иных многих: Инголоницкую землицу приискал, а в ней десять человек, в Камасинской землице вновь девять человек приискал да потом еще шесть…
Ловок был Севостьян Самсонов, ловок. Много соболей добыл, когда на соболиные сборы ходил.
Афонька, нахмурившись, стал считать, сколь Самсонов ясаку собрал. Да, почитай, девять сотен соболей пришло через его руки в государеву соболиную казну.
Девять сот соболей! Ежели на круг положить за соболя по рублю, это девять сот рублев. Экая прорва денег! Афонька зажмурился. За всю службу на Красном Яру Афонька таких денег не выслужил. А сколь же денег выслужил Савостька? Нахмурив лоб, загинаючи пальцы, медленно шевеля губами, Афонька стал считать, сколь же пришлось государева денежного жалованья Савостьке Самсонову с первого дня его службы на Красном Яру. Выходило на сто и еще на сорок рублев за все годы, ежели брать по годовому окладу в пять рублев. Ну еще прибавки бывали разные — где рубль, где полтина, ну пусть два ста рублев получил Севостьян Самсонов почти за три десятка лет службы, а соболей добыто на девять сот рублев.
Афонька даже оторопел от таких расчетов — велика же прибыль государю, ежели только Савостькиного сбору соболиной казны на такие деньги великие в Москву ушло. И он, Афонька, за эти годы не менее соболей объясачил. А ины сколь?..
За подсчетами Афонька не приметил, как подоспело время идти дальше. И хоть зной еще стоял, но уж не так пекло и палило.
Иван Птицин, потягиваясь и зевая во весь рот, подошел в Афоньке.
— Ты чо, так и не придремал?
— Нет…
— Смотри, на коне укачает — заснешь, свалишься под копыта…
— Ну да! Я в седле сколь хошь могу спать и не свалюсь.
Когда они выехали, Афонька сказал Птицину про свои счеты.
— Эва! — ответил тот. — Ну и чо?
— Ну как! Ежели за каждым казаком счет по всему нашему острогу по вся годы — как оно выйдет? А?
Птицин нахмурился.
— А для чего такой счет?
— Да так, занятно. Вот служу я, скажем, тридцать лет. А есть ли прибыток от моей службы?
— Пустое дело затеял, — сердито отозвался Птицин. — Прибыток, прибыток. Ты знай служи себе и все. Коль не сводят с Красного Яра ни тебя, ни иных — стало быть толк есть. А счеты твои — дело пустое, еще раз говорю.
— Ну как пустое? — не унимался Афонька. Его не на шутку забрало от того счета, который вдруг открылся ему.
— Вот у Савостьки Самсонова… — опять начал Афонька.
— Дался тебе Самсонов. Не у каждого так сойдется.
— Ага. Сам же поутру ко мне прицепился с тем Самсоновым.
Птицин был уже и не рад, что затеял тогда разговор с Афонькой, — эвон как оно обернулось. «Тьфу, дурень!» — ругался он сам на себя. Афоньке же ответил:
— Говорю, не у каждого так сойдется…
— Ну и чо? — не унимался Афонька. — У одного так, у другого этак… Вот на острог возвернемся, я воеводе поведаю, какой счет я свершил.
— Не срамись! — вскрикнул Птицин. — Ужель, думаешь, в приказе у воеводы и на Москве в Сибирском приказе дурнее тебя? Эх, Афанасей! Ну ты порой как дите… Все, Афоня, сосчитано. Ни один соболь — будь то ясачный, аль поминочный, аль пошлинный, аль еще какой — безвестен не остался. Все они в книгах вписаны — по вся годы. И в описях же писано, сколь денежного и хлебного жалованья каждому казаку дадено по вся годы его службы. И коли бы прибытку было мене, чем расходу на нас — давно бы с острога всех свели.
