Афонька молча выслушал Птицина, вздохнул и ничего не сказал. Ему стало досадно, что все сосчитано, занесено в книги. И вправду дуреть стал — корил он себя. Будто не ведал и сам про то… Про соболи-то писано да не про каждого казака, который соболя ясачного принес, а про всех разом. Вот сколь он, Афонька, соболей с ясачных сборов принес, сколь тот же Самсонов — такого поди-ка счета и нет.
— А все ж, ежели на каждого раскинуть, то сколь придется? — вдруг заговорил Афонька.
— Ты про чо это? — покосился на него Птицин.
— Да так. Вот никак не могу сойтись со счетом.
— Не делом занялся, Афанасей, не делом. Ты десятник и думай о своем, а о том — пусть иные думают, кто к тому делу приставлен, — сердито заговорил Птицин.
— Может, и твоя правда, Иване. Но я вот к чему. Даве ты сказал, мол, чо я, чо Самсонов — в ровне бы всякие службы служили, а не в ровне зачтено нам: Самсонов в дети боярские вышел, а я в казаках остался, хоть и десятник…
— Это верно, говорил я такое, — ответил Птицин.
— Ну вот и стал я прикидывать: верно, службы вроде наши с Севостьяном и равные, а вот поди ж ты — зачет разный. Вот и стало мне занятно, какая мера тут есть, а? Ты не ведаешь ли, Иване?
— Ей-ей, Афанасей, не ведаю, да и нет меры такой, чтоб, стало быть, каждому все зачесть…
— Ну, а как тогда вершат: этому вот в дети боярские, а тому в прежнем чине оставаться?
— Вот того я не ведаю, Афанасей.
— Да-а, — протянул Афонька. — Занятно все это, занятно. Ну и задал ты мне загадку, Иване.
Птицин не знал, что и ответить десятнику, промолчал, но Афонька вновь заговорил:
— Ты не думай, будто мне на Севостьяна зависть пала или чо. Мне для себя надобно ведать — какой мерой служба наша меряется. Не только моя, а каждого. Твоя вот, их вот, — Афонька указал на едущих позади казаков, которые о чем-то своем перемолвлялись.
Птицин только глядел на Афоньку, не зная, что и отвечать ему. Да и что отвечать было? Какая тут мера могла быть? Тьфу ты, нечистый дух! Надо было Севостьяна Самсонова поминать.
Афонька же, видя, что Птицин молчит и ничего сказать не может, помрачнел, насупился и стал думать все про то же.
С такими думами пришел Афонька на Красный Яр. В остроге было людно и тревожно. Доходили вести, что государевы вечные непослушники и изменники киргизы опять грозят войною, подбивают тубинцев, кызыльцев и иных земель людей идти на Красный Яр.
По всему уезду разосланы были дозорные и посыльщики, упреждали пашенных крестьян по деревням, ясашных по улусам, чтоб настороже были.
Афоньку сразу же наладили с дозорными объехать заречные деревни. А над всеми дозорными ставлен был сын боярский Севостьян Самсонов. Ставлен на это был новым воеводой Даниилом Харитоновичем Мотовиловым.
Севостьян Самсонов, хмурый и неулыбчивый, созвавши всех дозорщиков и посыльщиков, давал наказы. Ждал и Афонька, когда до него черед дойдет. Но Самсонов все обходил его. Наконец, всех услал Самсонов, один Афонька остался. Склонив голову набок, он смотрел, как Самсонов, расхаживает по горнице в своей избе. Самсонов не заговаривал, и Афонька ничего не спрашивал — сидел себе, поглядывая на Севостьяна.
Долго ходил Севостьян по горнице, высокий, тяжелый на ногу — половицы так и поскрипывали под его шагом да в поставце посудины разные тихо звякали.
Афонька сидел вольно, вытянув ноги и откинувшись спиной к стене, расстегнувши кафтан. На улице было знойно, а в горнице у Самсонова попрохладнее и сумеречно — ставни были примкнуты и свет скупо шел из щелей.
Наконец, Севостьян остановился супротив Афоньки.
— Чо молчишь-то? — спросил он своим рокочущим голосом.
Афонька пожал плечьми:
— А чо мне говорить? Жду, чо ты скажешь.
— Ждешь? — пророкотал Самсонов и, помотав головой, вновь зашагал по горнице.
— Ага, жду, — ответил Афонька, следя глазами, как он мотается туда-сюда.
Походив немного, Самсонов сел на лавку рядом с Афонькой.
— Ну вот. Дозорщиком пойдешь по заенисейским деревням, как иные, — чтоб упредить об опасном деле. Ясно ли?
— Ну дак! Чего яснее.
— Пойдем мы с тобой вместе.
— С тобой? — удивился Афонька. — А тебе какая нужда приспела идти, ай думаешь, я один не управлюсь?
— А чо? — в свой черед запытал Самсонов. — Ай не любо тебе со мной идти? Ране-то не раз ходили по всякие делы.
— Так нужда тогда была, чтоб вместе службы какие-нито справлять, а тутока уж велико ли дело — дозором объехать и упредить…
Самсонов поднялся, навис над Афонькой горой, недобро сощурился на Афоньку серым неживым глазом. Подобрав под себя ноги, Афонька выпрямился на лавке и уже недобро спросил:
— Чего, Севостьян, воззрился на меня? Говори, коли дело есть. Ну, вместе так вместе дозором пойдем, мне-то чо: ты в голове ставлен, как укажешь, так и будет.
Афонька встал, нашарил на лавке шапку, застегнул кафтан.
— Пошел я. Скажи только, когда съезжать с острога — седни ли, аль заутро?
— Годи, Афанасей, — остановил его Самсонов. — Вот…
Он умолк и все так же пристально смотрел на Афоньку.
— Ну? — уставился на него Афонька. — Чего в гляделки-то играть вздумал, Севостьян? Говори уж, чо у тебя на душе?
