На острог вернулись запыленные, потные, грязные. Отдыху нигде Самсонов не давал. Въехав в одну деревню, собравши людей, дав им наказ, ехали далее, ночевали, где ночь захватит. Три Афонькиных казака притомились. Но Афонька велел им ни словом не обмолвиться перед Самсоновым. Служба есть служба и неча на тягости жалиться — толковал он им.
Казаки, из недавнего прибора, слушали Афоньку и молчали, хотя смекали, что по безделью таскает их без отдыху Самсонов и что великой нужды в этом нет.
Вернувшись на острог, отпарившись и отмывшись в своей невеликой баньке, Афонька томился бездельем. Был дан ему отдых — сказали: сиди пока дома безотлучно. По домашности дел никаких не было, хлеба и травы подгорали, дождей так и не выпадало. Сена, правда, было накошено изрядно, но без него сыновья накосили. Афонька занялся, чтоб чуркой не сидеть, досмотром всего ратного доспеха, какой в доме был. Потом такой же досмотр учинил в своем десятке. И уж там отвел душу, нашел непорядки — у кого сабля не чищена и не точена, у кого пищаль ломана — чинить надо, у кого кольчужка в кольцах разошлась. Афонька отлаял нерадивых казаков, насрамил, а к кому и рукой приложился. Но все ж и это не тешило Афоньку. Одна дума не давала ему покоя. И та дума не сама собой пришла, а навели на нее разные речи, которых наслушался он от Птицина, еще от иных кого из служилых, а потом и от Севостьяна Самсонова.
«Все ж занятно бы сведать, — думал Афонька, — почему так?!» Почему так — это значило в Афонькиных думах, почему все ж Самсонов — сын боярский ныне, а он, Афонька, за равную службу, а может даже в чем и большую, — оставлен в казаках, в служилых по прибору. С такими думами протомился он целый день, а на следующий решил наведаться к своему атаману Дементию Злобину, под началом которого служил много лет, которого не в пример иным прочим любил и почитал как человека разумного, справедливого, хоть и строгого и беспощадного за провинности в службе.
Прибравши себя с утра как следует, расчесав волосы, бороду, усы, вздевши новый лазоревый кафтан, цветную опояску, новые сапоги красной кожи, Афонька пошел на подворье к атаману Дементию Злобину — знал, что он сейчас не в отлучке, а для опасного дела — киргизского приходу все еще ждали — сидит в остроге со своей конной сотней, высылая на перемену дозоры по сакмам киргизским.
Дементий Злобин, когда взошел к нему Афонька, был для утреннего дела дюже зело пьян. Завидев Афоньку, он ухватил его за шею и крепко стал целовать в темя, в щеки, а потом в губы, обдав Афоньку таким духом винным, перемешанным с чесночным и луковым, что у Афоньки аж в глазах помутилось.
— Друже ты мой, друже, — приговаривал Дементий Злобин, тиская широченными лапищами Афоньку. — Ай, Афонька, светел праздник мне учинил, дом мой навестил. Сядь-ка, сокол, сядь-ка, выпьем мы с тобой по чарочке.
С теми словами Злобин отпустил Афоньку, сильно мотнулся на сторону, но на ногах удержался и боком пошел по горнице, подбираясь к поставцу с кружками, сулеями, кубками, чарками…
В дверь из дальней светлицы кто-то высунулся из домашних, хотел что-то сказать, но Дементий только зыкнул и голова исчезла. То ж самое было, когда кто-то из сеней кухонных наметился было в горницу взойти. Дементий, добравшийся уже до поставца, метнул в ту голову оловянной братиной, еле доспела голова укрыться, а братина, шмякнувшись о дверь, сплюснулась и с великим шумом брякнулась на пол.
— У-у, па-а-лы! Цыть, чтоб вас… — взревел Злобин.
Афонька хотел было утихомирить атамана, но, хорошо зная его норов, только вздохнул и ничего не сказал, сидел, ждал, что дальше будет.
Делая круги по горнице, Злобин меж тем добрался от поставца до стола, на котором стояла большая сулея и множество торелей и блюд со всякой всячиной: рыбинки, мясо пряженое, каша пшена сорочинского, рыба соленая, разные шаньги и пироги. Поставив на стол зажатую в кулаке малую медную ендовку, он свалился на лавку.
— Садись, Афанасей-десятник, садись. Изопьем сейчас.
— Может, хватит тебе, Дементей, а? — все же спросил Афонька.
— Ты чо? — изумился Злобин. — Это ты мне-то? Хватит? Да… А ну садись, кому говорю! Ах ты…
Злобин неожиданно проворно вскочил, и не доспел Афонька опомниться, как широкие лапищи Дементия ухватили его поперек тулова, подняли и шваркнули на лавку. Злобин же, погрозив Афоньке пальцем, спотыкаясь и хватаясь за стол, кое-как угнездился опять на своем месте.
— Смотри, мне не перечь, ата-аману, — проворчал он и, ухватив сулею одной рукой около днища, поднял и стал наклонять над ендовкой. Рука у атамана была крепкая, сулею держала надежно, но по пьяному делу рука у Злобина тряслась и вино наполовину расплескивалось мимо ендовки. Все ж Злобин наполнил и медную ендовку и свою большую чарку.
— Ну-ко, давай, имай ендовку-то, да и разом…
— Эх, Дементий Андреевич, — с вздохом беря ендовку, промолвил Афонька, — не затем я к тебе шел, чтоб чарку испить. Ну да ладно, буди здрав, Дементий Андреевич.
Афонька перекрестился, поднял ендовку и уже осушил почти наполовину, как Дементий Злобин остановил его:
