Генерал-майор Маттерн невольно сглотнул. Каждому солдату в крепости было известно, что Эрнст Гонелл убежденный нацист. Даже сейчас, когда все лежало в руинах — мосты, здания, форты, город, да и сам Третий рейх, который, по убеждению фюрера, должен был просуществовать не менее тысячи лет, он не желал покидать поля боя, не мог изменить себе и тем самым настойчиво тащил в ад остатки гарнизона. Маттерн почувствовал, что находится на краю гибели. Солдаты, которые какой-то час назад рьяно вытягивались пред ним по стойке смирно при одном его появлении, незамедлительно расстреляют его по приказу коменданта. Даже при крушении империи, находясь посредине царящего хаоса, Эрнст Гонелл продолжал держать в своих руках абсолютную власть и, судя по затяжной минуте, отпускать ее не собирался.
Генерал-майор Маттерн невольно сглотнул подступивший к горлу ком и ответил треснувшим голосом:
— Господин комендант, как и всякий военный человек, я давал присягу моему фюреру, и никто не имеет права упрекнуть меня в том, что я ее нарушил.
— Проводите меня к раненым, — неожиданно пожелал Гонелл и бодрым шагом стал спускаться по лестнице в подвал, где находился госпиталь.
Маттерн отступил от дверей и, грузно переваливаясь, поспешил за Гонеллом.
Спустившись на этаж ниже, комендант остановился у амбразуры и посмотрел во двор. Двенадцать русских танков, выстроившись полукругом, направили стволы на здание. Позади них, спрятавшись за броню, находились русские инженерно-саперные батальоны. Бойцы были вооружены автоматами, а некоторые из них держали в руках огнеметы и фаустпатроны. До крепости пятьдесят метров, с такого расстояния не промахиваются. Крепость была обречена, как и люди, находившиеся в ней.
За те несколько минут, что танки успели похозяйничать во дворе форта «Виняры», было разбито шесть пулеметных точек, обрушены два этажа с западной стороны форта, разрушены четыре стены (две с восточной и две с центральной), предоставившие полный доступ к сердцевине здания. Оставалось только удивляться, почему русские не воспользовались таким положением дел: в ближайшие два часа они могли уничтожить весь гарнизон крепости. Неужели из чувства гуманности?
В подвальном помещении, куда был перемещен госпиталь, невзирая на уличную прохладу, было тепло. Нестерпимо пахло застоялым гноем, свежей кровью, прелым сеном, всевозможными выделениями, разлагающейся плотью, и весь этот дух был замешен на устойчивом запахе лекарств, каковой присутствует во всяком лечебном учреждении.
Раненых было много. Коек для них не хватало, а потому они лежали на каменном полу, занимая все помещения и коридоры. Кто-то из тяжелораненых просто орал, стараясь заглушить криком боль; другие, стиснув челюсти, силились не показать слабость, а третьи, тихо постанывая, умирали.
Навстречу Эрнсту Гонеллу вышел начальник госпиталя майор медицинской службы Фридрих Бергер. Почерневший, осунувшийся, с красными воспаленными глазами от бессонницы, он выглядел, несмотря на свои сорок лет, почти стариком.
— Как дела с ранеными? — поинтересовался Гонелл, продолжая оглядывать удручающую картину.
— Очень плохо… Медикаментов практически нет… С бинтами выкручиваемся, как можем: стираем, сушим, зашиваем. Очень высокая смертность. И самое скверное, большинству из них я ничем не могу помочь. Порой здесь стоит такой крик от болей, что лучше лежать под снарядами, чем слышать, как они мучаются. Извините меня за прямоту, господин генерал-майор, но мне непонятно, что будет завтра с ранеными… Я вот, как могу, спасаю раненых солдат, делаю все возможное, чтобы не дать им умереть, а русские придут и расстреляют всех выживших разом?
Рядом с доктором стояли два санитара в несвежих, запятнанных кровью белых халатах, одетых поверх гимнастерок. Они хоть и не воюют, но доля у них тоже не легкая. Каждый день приходится видеть смерть: на поле брани, когда они вытаскивают из-под обстрелов раненых на своих плечах; в госпиталях, когда те умирают от отсутствия лекарств.
— Сколько здесь раненых? — спросил комендант.
— Около тысячи человек. Пятьсот умерших. Для морга мы отвели весь нижний этаж.
— Сколько раненых выживет?
— Половина раненых тяжелые. Ранения в голову, в живот, в грудь… Со своей стороны, я сделал все возможное, чтобы спасти их. Но, сами понимаете, качественные полостные операции можно сделать только в госпитале, где есть подходящее оборудование и необходимые медикаменты. У нас нет ни первого, ни второго. Госпиталь разбомбили, а нужных медикаментов нет давно. Многие из тех, кто должен выжить, окажи им своевременную помощь, тоже умрут. И это обиднее всего… Очень мало обезболивающих, я их выдаю только в крайнем случае… Если выживет хотя бы половина из тяжелораненых, то я буду считать свершившееся большой удачей. От меня теперь мало что зависит, больше от самих раненых и от Господа Бога.
Переговорив с доктором, комендант вместе с Маттерном вернулся в небольшую комнату на третьем этаже в глубине здания, где размещался штаб. До окончания ультиматума, предъявленного русскими, оставалось двадцать минут.
Эрнст Гонелл выглядел угрюмым.
