Внимание Бурмистрова привлек паренек лет двадцати, на груди которого красовались две уважаемые среди пехоты награды: медаль «За отвагу» и орден Славы. На левой стороне гимнастерки нашивка за тяжелое ранение и две — за легкие. В нем не было ничего героического, даже скроен был как-то уж очень неказисто — худощав, узкоплеч — и мало чем отличался от таких же мальчишек, как и он сам, проживающих где-нибудь за тысячи километров от линии фронта. Веселые солнечные конопушки, облепившие небольшой вздернутый нос, делали его весьма забавным; в серых выразительных глазах (даже война не сумела наложить на них сумрачный отпечаток) пряталась наивность.
— Как зовут? — остановился напротив паренька Бурмистров.
— Ваня, — просто ответил красноармеец, широко и доверчиво улыбнувшись.
Конечно же Ваня, как же еще могут звать паренька с таким лучистым взглядом!
— Давно воюешь?
— Три года.
— И где довелось?
— Много где… Под Сталинградом, в Воронеже. В Минске меня зацепило… Прибыл после ранения.
— И вот теперь опять в строй?
— Так точно!
— А в штурмовой батальон как определили?
— Сам попросил.
Будет очень жаль, если такого парня ухлопают.
— А выдержишь после ранения?
— Все залечил, товарищ майор! Я знаете какой жилистый. Вы не смотрите, что худой.
— Не сомневаюсь, — невольно улыбнулся Бурмистров.
Рядом с субтильным мальцом стоял былинный детина с широким разворотом плеч. На выпуклой могучей груди скромно красовалась медаль «За отвагу». Хотя и без медали было понятно, что верзила из геройского рода-племени.
— Давно в строю, рядовой?
— С год, товарищ майор, — пробасил детина.
— За что медаль получил?
— Пушку из-под огня вытолкал, — добродушно улыбнулся красноармеец.
— Пушку? — не удивившись, переспросил Прохор. Такой и гаубицу может приволочь.
— Так точно, пушку! — браво отозвался солдат, выпрямившись, отчего сделался еще выше.
— Это хорошо, — одобрительно сказал майор. — Ты вот что, держись поближе к танкистам, если танк вдруг застрянет, так ты его подтолкнешь. Не оплошаешь?
В строю послышались сдержанные смешки, но солдат воспринял сказанное, как руководство к действию.
— Не оплошаю, товарищ майор.
— Не всякий раз такое пополнение приходится принимать. Теперь вижу, что в строю одни герои! Штурм форта «Виняры» начинается ровно в двадцать два часа, после пятнадцатиминутной артподготовки, а сейчас разойдитесь по местам.
С Михаилом Велесовым после взятия редута Бурмистров встретился только мимолетно. На эмоции сил не хватало. Перебросились несколькими фразами и разошлись по своим подразделениям. День был трудный. А следующий обещал быть точно таким же. Поэтому передохнуть не помешает.
Оставшись в одиночестве, Бурмистров решил написать письмо матери. Черкнул пару строк, перечитал, еще кое-что добавил, и как-то сразу на сердце полегчало, как будто бы он провел с ней краткий и откровенный разговор. А просьбы ее всегда сводились к одному: «Уцелей, сынок, вернись живым».
Прохор никак не выказывал своего настроения, для окружающих он оставался прежним неунывающим майором. Требовательный, всегда ровный в общении. Вот только душу нещадно царапали дурные предчувствия, и как от них избавиться, он не представлял. Через многое прошел, столько увидел ужасного и всякого дурного, а вот не мог припомнить, чтобы когда-нибудь столь скверно себя чувствовал. В Сталинграде провел с первого и до последнего дня в самом пекле: рядом с ним убивало бойцов, а он, вопреки всякой логике, оставался в живых и даже не был ранен. Существовала какая-то твердая убежденность, что уцелеет среди этого хаоса. А тут приперло к самому горлу, да так, что хоть волком вой!
Подобную перемену в настроении Прохор без особого труда угадывал у своих бойцов. В глазах куда-то пропадал прежний блеск, накатывала апатия, разговоры заводились о доме и о возможной близкой смерти. Таких красноармейцев он никогда не отправлял в разведку, интуитивно понимая, чем может обернуться для них подобное настроение, и тем самым старался обмануть их грядущую смерть. Очень часто ему это удавалось. Дело тут не только в какой-то непонятной мистификации. Все дело в объективном восприятии ситуации. У выходящего на поле брани бойца неимоверно обостряются все чувства: он способен лучше слышать, отчетливее видеть, а при необходимости уклоняться от выпущенной в него пули. У людей, подверженных депрессии, отсутствует быстрота реакции, руки не столь крепки, а глаз не столь верен, что зачастую приводит к смерти. Вот посидит такой боец несколько часов в землянке, погруженный в глубокие думы, переживет все то, что накопилось у него на душе, а там уже опять станет прежним. Можно вновь отправлять за линию фронта.
