Вот только его самого никто не может отстранить от боя или хотя бы приободрить, сказать доброе слово, а у него в жизни не все так просто. После боя знакомый санитар из полевого госпиталя сообщил ему, что снаряд, разорвавшийся неподалеку от операционной, снес крышу здания, выбил окна, контузил двух легкораненых, а один из осколков тяжело ранил в живот военврача Веру Колесникову. Когда ее увозили в эвакогоспиталь, она была еще в сознании, просила передать, что очень его любит и чтобы он поберег себя. От душевной раны Бурмистрова скрутило. Подрагивающей ладонью он вытащил из пачки папироску и закурил. Помогало слабо, во рту лишь одна горечь. «В живот ранена, боли невыносимые, а она о нем думает, просит, чтобы поберегся. Это надо же так любить!» Не докурив папиросу, Бурмистров швырнул окурок далеко в сторону. Сидеть на месте он не мог, следовало выяснить, что же там произошло с Верой.
Полевой госпиталь размещался в трехэтажном здании, где совсем недавно находился штаб летной школы Познани. В отличие от остальных строений, оно было разрушено меньше — всего-то вышиблены двери с окнами и проломлена крыша, военные строители усердно занимались восстановлением здания, постукивали молотками.
Начальника полевого госпиталя, полноватого подполковника лет сорока пяти, в белом халате, застегнутом на все пуговицы, он нашел во дворе, где с полуторки, пол которой был укрыт слежавшейся соломой, санитары сгружали тяжелораненых.
— Поаккуратнее, — не переставал повторять подполковник. — Бережнее.
Раненые стойко переносили боль, лишь скрежетали зубами, когда она была особенно невыносимой.
— В помещении нет мест. Давайте несите койки сюда, будем раскладывать пока во дворе, а там разберемся, — распорядился подполковник.
Два санитара, явно не строевики, припадая один на правую ногу, другой на левую, заспешили в здание и скоро вынесли кровати, которые поставили здесь же, во дворе, под расправленный тент. Третий санитар, в посеревшем халате, не обращая внимания на подошедшую машину, из большого, крепко сколоченного деревянного ящика совковой лопатой накладывал в цинковое помятое ведро отсыревший уголек.
— Товарищ подполковник, я у вас хотел спросить по поводу военврача Веры Колесниковой. Надежда есть?
Подполковник медицинской службы повернулся к Бурмистрову, мазнул взглядом по его бушлату, пристально глянул в усталые глаза и, избавляя Прохора от возможного лукавства, не стал задавать ему лишние вопросы (все было понятно и так), ответил:
— У старшего лейтенанта Веры Колесниковой проникающее ранение в брюшную полость. Состояние стабильно-тяжелое. Мы сделали все, что могли. Осколок извлекли. Когда мы ее эвакуировали, она находилась в сознании, а как будет дальше… — Подполковник развел руками. — Зависит не только от нас. Но организм у нее крепкий, будем надеяться на улучшение состояния.
— Она же работала в сортировочном эвакуационном госпитале? Как же так получилось, что Вера оказалась в полевом?
— Все верно, — с некоторой грустью согласился подполковник. — Ее никто туда не отправлял. Это ее личная инициатива. Просто она такой человек… В полевом госпитале не хватало врачей, вот она и попросилась. Разубеждать ее не стали. Она носит погоны, а значит, должна спасать раненых. Это был единственный снаряд за целый день, который разорвался рядом с госпиталем… И вот оно как получилось… Возможно, все обойдется. Ее сразу переправили в эвакогоспиталь, а оттуда уже отправили в тыл.
— Вы не в курсе, в какую именно больницу ее должны направить? — стараясь справиться с тугим горьким комом, подступившим к горлу, спросил Бурмистров.
— Знаю… Начальник поезда пообещал, что доставит Веру в Московский госпиталь имени Боткина. Там работает мой хороший знакомый, профессор Лурия. Уверен, что он не откажет мне в моей просьбе и сделает все возможное для спасения Веры. Вы, я понимаю, майор Бурмистров.
— Да, — глухо проговорил Прохор.
— Она сказала, что вы обязательно подойдете. Я вас ждал. — Сунув руку в карман, военврач вытащил из него тоненькое колечко, сделанное из алюминиевой проволоки, и протянул его Прохору. — Вот возьмите, это вам.
— Что она сказала? — Бурмистров не смел забрать колечко.
— Что вы все понимаете.
— И больше ничего?
Все же Прохор забрал кольцо и сунул его в карман бушлата. Пожав плечами, подполковник ответил:
— Больше ничего… Мне нужно идти, раненые…
— Спасибо вам.
— Не отчаивайтесь… А вообще, я вам завидую, ведь вас любит женщина, каковые в нашей жизни встречаются лишь однажды… И то если повезет.
Бурмистров вернулся в двухэтажное покалеченное здание, отбитое у немцев всего пару часов назад, туда, где размещался его батальон. Теперь он понимал, что любит Веру бесконечно, вряд ли к кому-нибудь он был привязан больше, чем к ней.
