Мы быстро спустились по лестнице. Дверь в коридор была открыта — видимо, Людмила, зная, что мы наверху, не остерегалась подслушивания, — и, подойдя, я услышал из глубины коридора ее торопливый голос.
— Нет, — сказала она, — не получилось. Повторите мне адрес.
С минуту помолчав, она сказала:
— Нет, я этого не думаю, но он по-прежнему ничего не знает. Впрочем, сегодня им не до того.
Она опять замолчала, слушала некоторое время, потом сказала:
— Ну, хорошо, действуйте. Да поможет вам Бог.
И все.
Я сделал несколько быстрых, тихих шагов назад и остановился у подножия лестницы рядом с Прокофьевым. Людмила вошла в комнату, недоуменно посмотрела на меня, на Прокофьева, видимо, ей было не до нас.
— Нам пора, — сказал я. — Ты идешь? — спросил я Прокофьева.
— Да, — сказал Прокофьев. — Мне жаль, что наш разговор не состоялся, Людмила. Это было очень важно для всех нас. Ну ладно, — вздохнул он, — еще не вечер.
Людмила грустно кивнула.
Прокофьев прошел мимо Людмилы, вышел из комнаты.
— Ты думаешь, это он подложил туда журнал? — спросил я. — Он не мог. Да и как он мог предположить, что ты...
— Мог, — сказала Людмила. — Об этом шла речь. Ты не понял, а он... Он знает больше, чем ты.
— Что? — спросил я.
— Вечером, — сказала Людмила, — вечером. Я вернусь в девять. Приходи в половине десятого. Нам больше никто не нужен — я все тебе расскажу.
В девять. В половине десятого. «Поезд уходит в девять». Что же в половине десятого? «А может быть, удастся договориться», — вспомнил я ее слова. — Договориться не удалось. Она хочет, чтобы в половине десятого я был у нее. Она хочет быть уверена в том, что в это время меня не будет по другому адресу. Адрес мне известен.
— Ты придешь? — спросила Людмила.
— Приду, — сказал я, — но может быть, немного задержусь. У меня есть дела, и я не уверен, что к этому времени мне удастся с ними развязаться.
— Приходи, — сказала она. — Это очень важно. Сегодня ты в любом случае все узнаешь. Остальное будет зависеть от тебя. Ну, иди. Прокофьев ждет тебя.
— До вечера, — сказал я.
Она на секунду прильнула ко мне, потом отодвинулась и отвернулась. Я тоже повернулся и вышел в коридор.
На площадке Прокофьева не было. Я захлопнул дверь и спустился по лестнице. Внизу остановился на минуту, чтобы осмотреться. Блондинка в коротенькой, черной юбке двинулась ко мне от ворот. Я повернулся к ней.
— Молодой человек, у вас сигареты не найдется? — спросила она еще шага за три.
Я вынул из кармана пачку.
— О, я думала, у вас «Марлборо», — сказала она, с забавным педантизмом произнося это слово.
Я улыбнулся. Она тоже улыбнулась в ответ, переминаясь на красивых, но уже чуть рыхловатых ногах.
— Я думаю, что если поискать, то у вас где-нибудь и папироска найдется, — ее ресницы стреляли во все стороны.
— Дурь? — спросил я.
— Ну!
— Нет, — сказал я, — этого не держу.
— Ну извини, дружочек, я, вообще-то, знала, что ты не из них. Так спросила, на всякий случай.
Ласково и чуть-чуть покровительственно улыбнулась мне и прошла мимо, в садик.
Я догнал Прокофьева в тупике. Он остановился, чтобы подождать меня. Мы пошли рядом, не разговаривая и не куря. Прокофьев, казалось, глубоко о чем-то задумался.
— Послушай, — неожиданно сказал он. — Ты что, серьезно влип в эту историю?
— Что ты имеешь в виду? — спросил я его.
— Я — об этой хрупкой блондинке. Ты никогда не добьешься от нее откровенности. — Даже если она искренна с тобой, все равно правда не в ее интересах. Я говорил тебе: она может подменить собой ту, другую, но может быть, ты сам хочешь этого?
«Подменила, — подумал я. — Или, может быть, это меня подменили? Тогда, когда я лежал под холодной простыней и ощупывал свои плечи и грудь, и думал, что это больше не я. Или, может быть, позже, тогда, когда я отправил ее вниз по ручью.
Это всё детские мысли, — сказал я себе. — Откуда он взялся, этот журнал? Просто всплыл, как внезапно всплывает в памяти отрывок забытого стихотворения или какой-то полустертый образ или застарелая обида, которая делает невозможным продолжение диалога».
— Похищена женщина, — сказал я, — и я пытаюсь ее найти. Но мы об этом уже говорили.
— Но не та же, в берете, — сказал Прокофьев.
— Какая разница, в чем она там? — сказал я. — Просто ты тогда обмолвился об этой блондинке, и Людмила решила, что это та самая, которую я ищу. Это, действительно, какое-то наваждение, — сказал я. — Тем не менее, она похищена, потому что узнала о других похищениях, по крайней мере об одном. Она интересовалась художниками. Она им позировала, но не просто так, а с какой-то неизвестной мне целью. Зачем-то ей это было нужно. А потом одного из них (из тех, кем она интересовалась и кому она позировала) похитили. То есть она знала про одного, но их могло быть и больше.
— Ну, — сказал Прокофьев.
