Она и дальше не снимала его, когда уже совсем голая, но не демонстрируя себя, а как бы не замечая своей наготы, вернее не придавая ей значения, она стояла перед ним с этой своей улыбкой и снова с бокалом в руке. Вероятно, этот бокал был символом, реквизитом, без которого не возникла бы сексуальная тема. Впрочем, для этого еще оставались черные чулки, хотя на улице были другие, прозрачные, — но может быть, то была не эта женщина? Эта была голой за исключением только черных чулок, длинных и сидевших плотно, без единой морщинки, да серых, замшевых туфель. И это была настоящая хрупкая блондинка, которую можно было бы назвать так, даже если бы она и вовсе не была блондинкой, даже если бы она была темной шатенкой, но это была блондинка и именно хрупкая, такая, которую, казалось, можно легко сломать пополам, с тонкой талией и мягкой, волнистой линией бедер, оттого что здесь, у своего основания ноги чуть выходили за их пределы и плавно сужались к тонкой щиколотке, вниз. На загорелом теле ее груди были белы до голубизны: полные, поразительно отдельные, и как будто отдельные от тела, они чуть-чуть наплывали на живот и как будто были готовы брызнуть через набухшие соски. И светлые волосы были едва заметны на мягкой припухлости между особенно обнаженных от своей белизны, так же голубоватых бедер.
А этот берет, он упал позже, когда, запрокинув голову так, что ее светлые, цвета спелой пшеницы, и длинные волосы едва не касались начищенного, в солнечных бликах паркета, она лежала поперек глубокого кресла, подставляя его поцелуям все свое голое тело, одновременно мягкое и упругое, наполненное тело хрупкой блондинки, все тело, включая белые, уже совсем обнаженные места, даже бедра, даже ноги, обтянутые черными чулками, и недоставало только перчаток, чтобы быть еще более обнаженной, а она улыбалась и что-то говорила ему, но те слова были сказаны на каком-то незнакомом языке, может быть, на шведском.
Он целовал ее так, лежащую поперек кресла, и потом, когда она сидела с бокалом в руке, — ее перекинутую через подлокотник ногу, обтянутую черным чулком, и выше, где чулка уже не было.
Вообще, чулки оставались на ней до конца. Это была специфическая принадлежность порнографии. Для дополнительной остроты, когда закрывается то, что вполне могло бы быть обнаженным. И от этого обнаженные места предстают обнаженными вдвойне. Обнаженными, развернутыми, вывернутыми наизнанку.
При свете слепящего, стоящего в зените солнца на этом бесстыдно приготовленном, диване они откровенно и жадно целовали друг друга, так, как будто хотели съесть, проглотить. Эта откровенность была в нарочитой грубости его массирующих женскую плоть пальцах и в развороте ее бедер, когда она щедро, нет, скорее, с той же жадностью, раскрывалась ему навстречу, а он вгрызался в нее. И ее светлые, цвета спелой пшеницы, волосы, разметавшиеся по его бедрам.
И ее извивающееся, изгибающееся тело, такое, которое, кажется, сейчас сломается и безвольно опадет от его неистового напора, и раздавшаяся от собственной тяжести, плывущая под пальцами грудь и взметнувшиеся колени в черных чулках, ногти, вонзившиеся в смуглую, мускулистую спину, сплетенные, входящие каждым изгибом друг в друга тела, широко раскрытый, кричащий, бледный на загорелом лице рот, — все это дальше сменилось нежностью и тишиной.
Эта нежность, исходящая чуть не слезами из-под ее темных ресниц, нежность, от которой замирает сердце и в горле перехватывает дыхание, она была подлинной. В легком соприкосновении тел, в осторожном, почти молитвенном осязании друг друга, в гипнотическом движении пальцев, повторявших контуры тела, — она была неподдельна.
Но кто же третий присутствовал там? Он фиксировал каждое их движение, каждый жест, каждую улыбку и слушал те слова, которые остались мне неизвестны. Это он преследовал ее утром, когда она остановилась на тротуаре, чтобы обернуться и поднять руку к своему серому берету, он несколько раз сфотографировал ее в уличной толпе, и это мне было понятно, — но и здесь его тень лежала на их обнаженных телах, он присутствовал здесь при их любви, страсти, нежности, — он участвовал в этом.
И когда она вознеслась над лежащим навзничь любовником, как будто готовая взлететь, развернув свое сильное и загорелое, рассеченное двумя белыми полосами тело, и на запрокинутом, темном от загара лице ее улыбка была той же самой, что и на первых страницах: тот же поворот головы, тот же ракурс, даже тени от светлых прядей, выбивающихся из-под берета, падали так же, как тогда. Эта улыбка, она сходила с лица и никак не сходила на нет. Но этот третий, он и в тот момент присутствовал здесь — иначе откуда все это взялось?
