— Людмила была свидетельницей этого похищения. Киднэпперы не были в этом уверены, но не были уверены и в противном. На всякий случай, они похитили и ее. Мне рассказала это женщина, которая видела похищение. Двое схватили ее, затолкали в машину и увезли. Один из них был неизвестный мне бандит, какой-то гориллоподобный громила, другого, возможно, мы знаем. Это приличного вида светлый шатен в светло-сером костюме.
Прокофьев задумался. Некоторое время шли молча.
— Нет, — сказал Прокофьев, — она тебе не поможет. Она играет свою игру.
— Какую, ты знаешь?
— Пока нет, — сказал Прокофьев, — но думаю, что скоро буду знать. Женщина в голубом берете, — сказал он. — В сером. Какая разница — нужен был шок. Нужно было что-то, что побудило бы ее к выражению сильных чувств, таких, после которых был бы уже невозможен никакой разговор. Иначе, зачем бы ей было вообще заглядывать в этот конверт?
Что-то еще беспокоило меня. Что-то я не мог вспомнить.
«Она говорила о доказательствах, — подумал я. — Она сказала, что они между нами, а потом...»
Прокофьев придержал меня за руку на переходе. Большой, желтый автобус повернул перед нами. На его задней стенке черными буквами было написано:
Я посмотрел ему вслед и вдруг с силой ударил кулаком в свою ладонь.
— Но ведь она не могла видеть меня из окна! — воскликнул я.
— Кто? Кого не могла? — не понял Прокофьев.
— Людмила. Она не могла видеть меня из окна. Во-первых, чтобы увидеть что-нибудь ниже второго этажа, ей нужно влезть на подоконник, а во-вторых, я в то утро не выходил от нее.
— Ты теперь выходишь от нее по утрам? — спросил Прокофьев. Впрочем, у него тоже не было настроения шутить. — Она могла бы, конечно, лечь на подоконник, чтобы посмотреть тебе вслед. Если бы ты уходил от нее. Но, может быть, она перепутала день или оговорилась. Тогда почему она, увидев тебя, решила, что ты можешь помочь? Может быть, ты встретился с кем-нибудь, выйдя тогда от нее?
— Нет, я точно помню, что никого не встречал.
— Что ж за игра? — сказал Прокофьев.
Мы замолчали. Я вспомнил, как Людмила сказала, что утром она поняла, что я как раз тот человек. И тогда же она сказала другое. Что я именно тот человек, который меньше всех этого хочет. Нет, не хочет, а заинтересован — есть разница. Все это было позавчера, а сегодня это дополнилось заявлением, что она якобы видела меня из окна и тогда поняла, что нужные ей доказательства у меня. И она сама на сегодня назначила встречу и обещала все рассказать. И вдруг... этот журнал. Что во всем этом общего?
— Зайдем? — сказал Прокофьев, указывая рукой на белую надпись на стекле витрины.
«Капитан Дюк», — прочел я. Что-то это мне напомнило.
Ах, да! Здесь работал барменом бедняга Шарлай.
Мы вошли. В небольшой гардеробной густыми слоями плавал табачный дым. Прошли сквозь него в полутемное помещение бара, тесно заставленное столиками, но в это время не слишком набитое людьми. В правом дальнем углу была стойка, за которой на фоне заграничных бутылок сновал юркий смазливенький мальчишка-бармен. Несколько хлыщей сидели на высоких табуретах, пялясь на хитроумную лампу — стеклянный цилиндр, наполненный подсвеченной снизу водой, в которой, постоянно меняя форму, плавал расплавленный парафин. Еще из музыкального автомата гремела монотонная музыка — один только ритм — и в такт ей на стенке с изображением парусника вспыхивали разноцветные лампочки. Все это вместе составляло какое-то дурацкое единство.
— Это у вас в самом деле джин? — спросил я, показав на бутылку с надписью «Beefeater», наполненную чем-то прозрачным.
Бармен только ухмыльнулся в ответ на мой нелепый вопрос.
— Кажется, все-таки мне когда-то из нее наливали, — сказал я. — Наверное, из этой самой. Здесь тогда работал парнишка с такой редкой фамилией Шарлай. Он здесь теперь не работает?
— Нет, здесь такого нет, — сказал бармен.
— А давно он уволился? — спросил я.
— Я его не знаю, — сказал бармен. — Я здесь недавно.
Я подумал, что если бы он и знал Шарлая, то что он мог бы мне рассказать? А может быть, даже и знает, а просто не хочет об этом говорить. Я бы тоже не стал.
— Ладно, смешай нам шампанского с коньяком и побольше льда.
Прокофьев остановил мою руку:
— Плачу я.
Мы отошли, сели за столик в простенке между двумя окнами. Прокофьев выложил на стол пачку «Шипки», положил на нее розовую, пластиковую соломинку. Отпил глоток из своего стакана.
— Мне почему-то всегда казалось, что эта женщина в голубом берете, — сказал Прокофьев.
— Теперь это форма десантников, — сказал я.
Я тут же вспомнил какие-то снимки на планшетах Торопова: десантники, обедающие в столовой, десантники в библиотеке, десантник, принимающий присягу, еще какая-то мирная жизнь. Но снимки, иллюстрирующие боевые учения, были заменены порнографией. Может ли это быть связано с его похищением? Каким образом? Людмила сказала, что сама просила его написать ее. Зачем? И она предупреждала его.
— Кого? — спросил Прокофьев.
Я не заметил, что последние слова произнес вслух.
— A-а, Торопова. Она предупреждала его о похищении.
— Она узнала это от того наркомана?
