Посвященные опасаются такого процесса, который мог бы обернуться против обвинителей (Кольбера, Беррье и других) и пролить слишком много света на всю финансовую систему, которая втягивает большое количество сильных мира сего (путем «партнерства», займов, непосредственных и тайных вкладов) в получение прибылей, нередко извлекаемых из временных затруднений государства. И если говорить об этом, разве не обвиняет Палата правосудия за незаконное обогащение господина де Тюренна, принцессу Кариньяно, вдовствующую герцогиню Орлеанскую, герцогиню де Немур, президента Мопу, графа д'Эстре и других вельмож?{170} Судьи знают, что один из двух главных пунктов обвинения, предъявленного ранее, а именно оскорбление Величества, не так уж серьезен: речь идет о плане обороны Бель-Иль-ан-Мер, найденном в Сен-Манде. Они знают также, что второе обвинение — во взяточничестве — не настолько очевидно, как это полагает Его Величество и как утверждает Кольбер. Чудовищный беспорядок в счетах, обнаруженный в делах суперинтенданта — настолько ли он необычен и подлежит осуждению, или он ничем не примечателен и отражает вполне обычное поведение казначея в момент кризиса, переживаемого системой, в которой казна всегда будет пуста, если в ней нет места финансистам? «Дело доказывает, что из казны черпают не только бесчестные клевреты, но и министры, и сильные мира его»{170}. Выступая в свою защиту, Фуке, не смущаясь, подставляет под удар своего друга и коллегу де Лионна. Однако следует скрыть от общественного мнения тайные и явные соучастия (партия сторонников короля далеко не так чиста, как может показаться), нужно понравиться королю и даже удовлетворить жажду мести, которую вынашивает Кольбер.
И вот Сегье и королевский адвокат Талон осаждают обвиняемого коварными вопросами, используя против него все способы давления, всевозможные ловушки. Задумайтесь на минуту, к примеру, над таким исключительным образчиком вероломства, содержащегося в обвинении, выдвинутом Талоном: «Даже если все, что было сказано в оправдание Фуке, соответствует действительности, даже если он никогда не использовал финансы короля, с тем чтобы покрыть свои личные расходы, даже если бы он и растратил четыре или пять миллионов, превышающих объем его состояния (в которых он признает себя должником), и если тем самым он отводит от себя обвинение в растрате, не подпадает ли он все равно под обвинение во лжи и банкротстве?»{170}
Фуке достаточно умен, чтобы не слишком сильно бить по личностям. Чем больше он нападает на Кольбера и на его сторонников или ставленников, тем больше он восстанавливает против себя своих недругов в Палате правосудия. В то же время он достаточно хорошо разбирается в юридических вопросах, чтобы разглядеть слабые стороны обвинения. Говорят, что он предоставлял фиктивные кредиты, давал королю деньги для его личного пользования, использовал казну в личных целях, что он пользовался подложными именами, чтобы скрыть свою причастность к заключению откупов и договоров; но ведь это всего лишь «говорят». Его обвиняют в спекуляции и незаконном.обогащении, основываясь на предполагаемом происхождении необъятного богатства, богатства фантастического, основным показателем которого является приобретение Во-ле-Виконта. Когда он говорит, что его долги превышают его актив, его не слушают. Он требует инвентаризации своего имущества. Судебная комиссия всякий раз отказывается это сделать.
К счастью для суперинтенданта, система покупки и продажи должностей дает судейским (его бывшим коллегам в парламенте) ту свободу действий, о которой могут только мечтать (которой лишены) нынешние судьи чрезвычайного суда. К тому же не следует забывать о галльской и о янсенистской традициях, о правилах поведения, присущих судейскому сословию. Есть еще настоящие судьи в королевстве. И самым честным и мужественным из них является Оливье д'Ормессон. Будучи докладчиком в суде, он составил себе «репутацию беспримерно порядочного человека»{97}, всегда голосующего за помилование (за ссылку), против смертных приговоров. В пятницу 19 декабря 1664 года мадам де Севинье, поддерживающая несчастного Фуке, насчитала семь голосов, присоединившихся к голосу д'Ормессона, против шести, требующих смертной казни. Она нам сообщает, что Кольбер в ярости. На следующий день, в субботу, вынесен приговор: тринадцать голосов против девяти спасли жизнь бывшему суперинтенданту.
