Завершивший этот бесконечный процесс (он длился более трех лет) подобный приговор был воспринят положительно, настолько общественное мнение изменилось (прежде всего в Париже) по сравнению с 1661 годом. Эта новость была воспринята, по мнению д'Ормессона, «с исключительной радостью, даже самыми мелкими лавочниками», поскольку постепенно Фуке «стали все жалеть и сочувствовать ему»{97}. Кольбер вне себя. Оливье д'Ормессон понимает, что с его карьерой интенданта покончено: он никогда не будет государственным советником. Король, которого решение суда задело (и это мягко сказано), «заменяет ссылку тюремным заключением»{96}. Мадам Фуке и члены семьи высылаются в различные места. Теперь суперинтенданта препровождает в Пинероло уже другой мушкетер короля: Бенинь д'Овернь де Сен-Марс.
Мадам де Севинье хочет убедить себя: Людовик XIV не замешан в этой истории. Это все министры (читай: Кольбер) и их подчиненные, это они мстят Фуке так мелочно. Она забывает о том, что королевская власть традиционно проявляет себя в помиловании или смягчении приговора. Король тем, что он ужесточает наказание своему бывшему министру, не преступает закона, не идет против правосудия, но он действует вразрез со справедливостью. Вот что пишет о несчастной чете суперинтенданта аббат Антуан Арно: «К их чести следует сказать, что несчастье лишь послужило к раскрытию их добродетели, которую как бы скрывали богатство и власть; сколько ярких доказательств тому они дали своим смирением и мужеством, терпением и милосердием, он — за все время своего процесса и заточения, она — в своих страданиях и в своем изгнании»{3}. В 1679 году Фуке получает единственную милость в своем заключении — он может теперь общаться со своим соседом и товарищем по тюрьме Лозеном. Через год (1680) — а к этому времени прошло уже 19 лет его заточения в крепости — бывший суперинтендант покидает свою скорбную земную юдоль. («Его душа, — пишет маркиза де Севинье, — покинула Пинероло и вознеслась прямо на небо».) Милостью Лувуа, иными словами — самого короля, «тело господина Фуке» было перенесено в Париж в 1681 году и погребено в монастыре «Явление Девы Марии» в предместье Сент-Антуан{96}.
Дело Фуке, даже если оно и не меняло ситуации в ведении финансов, представлялось современникам событием, положившим конец прошлому. То же можно сказать о сельских волнениях, потрясавших страну в течение первых пятнадцати лет единоличного правления Людовика XIV. Мы видим, с каким презрением говорит об этом парижанин Фюретьер: «Взбунтовавшиеся крестьяне — всего лишь бедные «кроканы». Во «Всеобщем словаре» дается следующее определение «крокану»: «Жалкий оборванец, не имеющий абсолютно ничего и в военное время вооруженный вилами или железным крюком («кроком»)». Так были окрещены те крестьяне, что взбунтовались на юго-западе при Ришелье и во время царствования несовершеннолетнего Людовика XIV: в 1624 году и с 1635 по 1637 год Керси, Гиень, Ангумуа, Сентонж и Перигор были охвачены кровавыми восстаниями «кроканов». В 1643 году поднялись «кроканы» в Руэрге. Помимо этих волнений, еще два больших народных бунта произошли в этот период: бунт «босоногих» в Нормандии (1639 года) и бунт «деревянных башмаков» в Солони (1658 года).
Однако не стоит искать в этих страшных, порою кровавых волнениях противоборства между крестьянами и дворянами. Напротив, «кроканов» Перигора и «босоногих» из Нормандии широко поддерживали и даже возглавляли мелкие феодалы. Уж онито не были самыми бедными обитателями провинции. Все эти бунты, собственно говоря, были направлены против налогового давления государства. Здесь — против тальи, там — против замены местных органов управления элекциями или против введения, а порой увеличения габели — налога на соль, весьма непопулярного. Однако «крестьяне, которые несут на себе почти все бремя налогов, и прежде всего тальи, — совсем не батраки, которые не имеют ничего или почти ничего, и, таким образом, не могут платить, а те, кто живет то хорошо, то плохо в зависимости от того, что дает обрабатываемая земля, — хорошо, когда урожай хороший, и плохо, когда он плохой»{255}. В основном восстают фермеры, арендаторы, владельцы маленьких участков земли, пахари.
Это были серьезные восстания, унесшие сотни жизней. Они потрясли государство: сам канцлер Сегье приехал судить арестованных «босоногих». Все эти волнения были в конце концов подавлены, но далеко не сразу, и репрессии были достаточно произвольными. Подоспевшие солдаты карали бунтовщиков, застигнутых с оружием в руках. В назидание вешали несколько несчастных, не обязательно самых виновных{7}. Затем приходили распоряжения о снятии виновности, иными словами, объявлялась амнистия. Подобный образ действий должен был свидетельствовать о милости короля; но он особенно подчеркивал слабость государства при Ришелье и Мазарини.
