Но речь уже идет не только о выборе между имперским тезисом о немецком Рейне и новой, солидно обоснованной теорией о французском Эльзасе. Возник еще один
«Благословенный момент примирения наций наступил; Европа спокойна; ратификация договора, который мои послы заключили недавно с послами императора и империи, завершает установление повсюду столь желанного спокойствия»{59}. Так пишет Людовик XIV в одном из писем, датированном 5 января 1698 года, архиепископу Парижскому.
Наши дипломаты действительно проявили большую гибкость: каждая из сторон может считать себя выигравшей. После десяти лет жестокой войны наступил триумф разума. Однако договоры 1697 года невысоко оцениваются французскими историками. Нам хотят представить Францию обессиленной, измотанной королевскими амбициями, разрывающейся между своими фронтами на суше и на море. Короля упрекают в том, что он отказался от своих недавних завоеваний и возвратился к условиям Нимвегенского мира (1678) после долгой и, как считают, бесполезной войны. Наименее строгие историки говорят о войне, закончившейся «вничью». Тут все как один замечают начало упадка. Эти утверждения несправедливы, но почти никого не удивляют. Если бы Рисвикский мир был для нас более выгодным, если бы де Торси и де Помпонн, по совету короля, не пошли бы на уступки, если бы мы не возвратили Лотарингию герцогам, то обсуждались бы, без сомнения, «бесстыдные приобретения проводимой политики присоединений» или мегаломания Людовика XIV, так как монарху труднее было удовлетворить будущих историков, чем управлять, бороться и побеждать.
Факты находятся в противоречии с этими печальными комментариями. Трудно было говорить в 1697 году об амбициях монарха, так как они состояли только в том, чтобы сохранить Страсбург и Турне. Король Франции уже в течение четырех лет страстно желает мирного урегулирования конфликта. Он никогда не был, кроме как в фантазиях, человеком, жаждущим войны любой ценой (и в этом его отличие от Вильгельма Оранского). Все сведущие люди об этом знают. Весной 1697 года Эспри Флешье писал: «Мы, по-видимому, будем наслаждаться миром, так как король, по религиозному убеждению и величию души, хочет отдать каждому то, что, как он считает, ему принадлежит. Я не сомневаюсь, что он, желая облегчить судьбу своих народов, пошел на уступки врагу, в то время как он мог бы измотать его силы. Вот красивый поступок в истории»{39}.
В 1697 году чувствуется, что Франция устала. Тяжелые зимы 1693 и 1694 годов отразились на ней, как с возрастом морщины на лице; но союзники Аугсбургской лиги тоже очень устали. Кроме того, они еще обескуражены блестящими победами, которые с весны одерживают французы. 25 апреля Картахена в Вест-Индии[95], самый укрепленный и самый богатый форт Испанской Америки, была осаждена эскадрой барона де Пуэнтиса и флибустьерами капитана первого ранга Дюкаса и капитулировала после пятидневной осады. 5 июня де Катинй взял Ат. В течение всего лета наши три северные армии жили за счет врага, а армия маршала де Шуазеля оккупировала большую часть немецкой территории.
10 августа герцог Ванд омский принял капитуляцию Барселоны. 5 сентября Пьер Лемуан д'Ибервилль овладел фортом Нельсон в Канаде. Еще раз, таким образом, полномочные представители Версаля могли действовать с позиции силы благодаря победам, одержанным Францией на суше и на море, в Европе и в колониях, подписывая статьи Рисвикского мира. Восхваление короля во Франции за умеренность его требований не было продиктовано обычной льстивостью.
Некоторые из наших противников желали бы возвратиться к положениям Мюнстерского или Пиренейского договоров; но им пришлось удовлетвориться возвратом к положениям Нимвегенского мира. Людовик XIV отдает империи свои плацдармы: Филипсбург, Кель и Брейзах. Он отказывается от тех присоединений, которые не относятся к территории Эльзаса, как Трир или Монбельяр. Он возвращает Лотарингию ее законному владельцу, но сохраняет за собой форты Лонгви и Саарлуи плюс к этому — право прохода для своих войск. Соединенные Провинции, удовлетворившись возвращением к таможенному тарифу 1664 года, отдают нам Пондишери.
