Мне тошно и до жути страшно. А Тимур не останавливается. Одной рукой меня грубо к стене пригвождает. Другой под платьем хозяйничает — тискает, жмёт, щипает. Мои стенания и мольбы затыкает калёными, злыми поцелуями.
Будто наказывает, мстит.
Вместо криков о помощи у меня лишь мычания получаются. Вместо ощутимого сражения — нелепые брыкания.
Тимур насильственно меня лапает — шарится ладонью по промежности. Подцепляет кружевные трусики и дёргает в сторону, с треском сдирая их с меня.
Ору в него в ужасе, но Гончему плевать. Буйствует в пьяном угаре:
— Так он тебя трахал? — в губы рычит и, не дожидаясь ответа, до моего жалобного визга кусает за губу.
— Кто?
— Понравилось? — продолжает упорствовать Гончий и вводить в недоумение.
— Ты о чём? — мычу в него, не отвечая на очередной поцелуй — наказание.
— Сама невинность! — Тимур меня будто ненавидит.
Вновь больно целует, возясь с ремнем на джинсах. Я беспомощно прижата между ним и стеной, точно препарированная лягушка. Ёрзаю в панике и осознании того, что Гончий не остановится. Насилию быть!
Только даёт передышку, хапаю воздуха, чтобы заорать, да Тим хлёстко припечатывает к моим губам ладонь. А пока давлюсь криком о помощи, берёт меня с грубого толчка.
Больно!
Аж искры из глаз.
Мычу в его ладонь, брыкаюсь… но всё тщетно.
— Так нравится? — надсадно шипит Тимур, вколачивать всё сильнее и сильнее, резче и грубее.
Судорожно хватаюсь в его плечи. Мне дико больно. Противно… Словно натирают наждачной. Точно раздирают изнутри.
По лицу бегут слёзы.
От каждого толчка всхлипываю, во рту солоно.
Боль — это неплохо.
Боль — это привычно.
Боль — это терпимо.
Боль — моя сестра с тех пор, как стала заниматься балетом.
И телесную боль я переживу, а вот душевную…
Я против насилия и злобы, ярости на пустом месте.
Я за честность!
Я за спокойный разговор.
Я за согласие с обеих сторон.
Вот только мне не дают выбора!
Мне навязывают грубость, дикость — насилие.
Хорошо, что Тимур быстро кончает.
Несколько минут насильственного акта и он, с рычанием, вдалбливает в меня поглубже и, содрогается, кончая.
Его пальцы сжимают мои ягодицы с таким ожесточением, что точно останутся синяки.
Гончий сопит мне в шею, жадно глотая воздух.
Ладонь с моего рта медленно спадает, но я уже не кричу, не молю, не угрожаю. Беззвучно кусаю губы, не позволяю себе даже всхлипнуть.
— Да, наверное, так тоже пойдёт, — бурчит Тим, отлеплясь от меня.
Ставит на пол. Отступает.
Я чуть не падаю от слабости в ногах и дрожи в коленках.
— Не реви! Не девственница. Нечего было терять! — заправляясь, умничает Тимур.
Прежде чем уйти, шагает по мне. Интуитивно шарахаюсь, и как назло впечатываюсь в стену затылком.
Уворачиваюсь, зажмуриваюсь… А Гончий мажет пальцем по моей саднящей губе, облизывает палец, словно смакует мою кровь:
— Приведи себя в порядок, — с брезгливостью окидывает взглядом, — и в зал выходи! — и напоследок целует, коротко и властно. — Не делай глупостей, детка.
У меня уйма догадок за что он так, и не одной, как он мог… быть таким жестоким.
Только гончий уходит, кое-как отлепляюсь от стены. На дрожащих ногах ковыляю до дивана… Сижу. Несколько минут просто зависаю в прострации, а потом неторопливо привожу себя в более или менее годный вид.
Нет не иду в зал, продолжать веселье. Мне не нужны такие вечеринки! И такой мужчина! Способный изнасиловать, ничего по сути не объяснив!
К нему не поеду!
Домой — тоже нельзя. Родители завалят вопросами, а я… не знаю как им объяснить мой вид, самочувствие, шок, не расстроив.
И Эве не звоню — я должна сама справиться с этим, а для этого мне нужно побыть одной…
Сон долго не идёт — остаток ночи гоняю мысли туда-сюда и всё больше склоняюсь к тому, что с «таким» Тимуром жить не хочу и не могу.
Я его боюсь!
Помучавшись, встаю.
Бегло просматриваю не принятые смс и входящие.
Родители начинают волноваться только под утро — оно и понятно, я уже некоторое время ночую у Гончего, поэтому дёргать меня просто так не решаются, но созвониться поутру, узнать как дела — у нас принято. А вот Тимур — уже раз сто звонил.
Ну и пусть!
Порывисто откладываю мобильный, опять вспоминая его насилие.
Но прежде чем пойти в душ, по внутреннему телефону мотеля заказываю завтрак в номер.
Под прохладными струями… рыдаю, ощущая на себе грязь, которую не смыть.
И только выхожу, а дверь стучат.
С полной уверенностью, что мне привезли завтрак, открываю…
В ступоре замираю.
Тимур!
Пышущий гневом.
Руками упирается в дверной косяк по обе стороны от входа и яростно сопит, пиля меня злобным взглядом.
Впервые я увидела то, чего раньше не замечала — от него исходит подавляющая темнота.
Захлопываю поспешно дверь, но Гончий быстрей и сильней — ловко останавливает порыв и толкает её обратно, хозяйски ступая в номер:
— Не делай так! — чеканит мрачно, шаг за шагом тесня меня вглубь.
— Уйди, Тим. Мне… — истерично требую, меча взгляд и выискивая пути для побега.
— Давай поговорим, — на удивление спокойно роняет Гончий.
— Нет! Я хочу побыть одна…
— Поговорим, — мягко настаивает в тоне мелькают нотки мольбы.
Даже опешиваю — как-то его новый образ идёт вразрез с тем, который
