Дело в том, что Матрёна, кухарка господина Сатина, вечно грязная, засаленная, в подоткнутом платье, с глупым, постоянно добродушно ухмыляющимся лицом, должна была очень мало подходить к роли прекрасного королевича, предназначаемой ей Костей. Дети очень живо представили себе толстую, грязную Матрёну в бархатном камзоле и шапке с пером, в кружевном жабо, со щегольскими туфельками на громадных ногах, всегда обутых в высокие козловые башмаки[2], и залились неудержимым громким смехом.
– Ишь, бесстыдник, что выдумал-то, – ухмыляясь необыкновенно добродушной и глуповатой улыбкой, говорила, грозя пальцем Косте, прислуживавшая детям у стола Матрёна.
– Ничего, Матрёна, ты не волнуйся только, – не унимался маленький шалун, – я с тобою живо всю роль пройду после обеда. Ты только выучись становиться на одно колено, прижимать руку к сердцу и говорить: «Наконец-то, прекрасная принцесса, я нашёл вас! Этот башмачок принадлежит вам». И надень башмачок на ногу Мэри, только осторожно, потому что у неё мозоли и если ты ей сделаешь больно, то она ущипнёт тебя так, что ты закричишь «караул» на весь театр.
– Ишь ты, выдумщик какой, – продолжала добродушно негодовать Матрёна, не переставая, однако, улыбаться во весь рот. – Вот погоди ты у меня! Директорше пожалюсь, живо усмиришься.
– Ах, Матрёна, ты не годишься, я вижу, для роли королевича, – с притворной грустью произнёс Костя, в то время как остальные дети, пользуясь уходом из столовой мадемуазель Люси, так и покатывались со смеху. – Ну, сама только посуди, какой же королевич будет говорить «ишь ты» и «пожалюсь».
– Да ну тебя совсем, насмешник! – рассердилась наконец по-настоящему Матрёна и, гремя тарелками, ножами и вилками, понеслась к себе в кухню.
Во всё время обеда Лиза не принимала участия в общем оживлении. Она, наголодавшаяся и натерпевшаяся за последнее время нужды, с удовольствием ела всё, что ей предназначалось. Простой суп с лапшой и жареное мясо ей, не видавшей за эти дни ничего, кроме корок чёрствого хлеба, показались необыкновенными, чуть не царскими яствами.
После обеда Павлик с грудой пирожков, завёрнутых в салфетку, сопровождаемый Костей Корелиным, направился в «тёмную» к Мэри.
– Костя, голубчик, дай мне проститься с тобою. Ты уже больше не вернёшься обратно, чует моё сердце! – с притворным плачем воскликнул Витя. – Корелинька, мой чумазенький, обнимемся и поцелуемся в последний раз!
– Корелин, милушка, – подхватила весёлая хохотунья Мими, – изволь тебя хоть сахарком посыпать, а то ты далеко не вкусное блюдо для бедной Мэри.
– Ничего, она не заметит вкуса, а проглотит целиком, – отшутился Костя, направляясь в «тёмную».
Дверь «тёмной», куда сажали детей за их провинности, запиралась снаружи, и потому Косте и Павлику не стоило никакого труда попасть туда. Лишь только они вошли, Павлик приблизился к Мэри и сказал, насколько мог ласково и добродушно:
– Все наши посылают тебе пирожков, Мэри, зная, что ты сидишь голодная… кушай на здоровье.
Но девочка с сердцем оттолкнула от себя мальчика и крикнула сердито:
– Убирайся от меня! Из-за тебя я наказана и сижу без обеда, и нечего тебе теперь угощать меня твоими гадкими пирожками!
– Ах, Мэри, – жалобно протянул мальчик, – ты попробуй только хоть один пирожок и увидишь, что они вовсе не гадкие, а очень вкусные.
Павлику и не надо было расхваливать пирожки: Мэри знала это и без него. На голодный желудок они представлялись ей чудесным лакомством, но она не могла побороть своего гнева на мальчика, считая его виновником своего несчастья, и продолжала сидеть, не двигаясь с места, глядя на обоих мальчиков взглядом затравленного волчонка.
Павлику стало бесконечно жаль Мэри. Он, казалось, совсем позабыл о том, что она обидела его так сильно, ему только ужасно хотелось в настоящую минуту, чтобы голодная Мэри отведала его пирожков и хотя бы чуточку утолила ими свой голод. Поэтому он ещё ближе подвинулся к ней и сказал ещё ласковее прежнего:
– Мэричка, не сердись на меня, пожалуйста, покушай, а то я сейчас заплачу.
– Нет, уж не плачь, пожалуйста, – злобно рассмеялась Мэри, – а то опять всех разошлют по аптекам и лавкам, а меня ещё вдвое дольше продержат в «тёмной». – И, окончательно выйдя из себя, она закричала в гневе: – Зачем вы пришли ко мне сюда? Разве я звала вас с вашими непрошеными утешениями? Очень нужны мне ваши гадкие пироги! Не надо мне их! Оставьте меня в покое! Убирайтесь! Я вас ненавижу всех, слышите ли – всех вас ненавижу!
– Слышим, не глухие, можешь не кричать и не надсаживать горла, тебе оно ещё понадобится для сегодняшнего спектакля, – спокойно и строго проговорил Костя. – Ну, Павлик, – обратился он к своему маленькому товарищу, – нам с тобой здесь нечего делать. Оставим пирожки развенчанной принцессе и пойдём, брат, восвояси. – И с этими словами оба мальчика вышли из «тёмной», закрыли дверь, щёлкнув задвижкой, и оставили Мэри в прежней темноте и одиночестве.
