– А, так-то, – задыхаясь от злости, прошептала она. – Я развенчанная принцесса? Хорошо же! И все эти насмешки мне приходится выносить из-за скверной пришлой девчонки, которую я знать не знаю и не хочу. И что в ней особенного нашёл Павел Иванович? Рваная, жалкая нищенка с дырявыми сапогами! Разве она может быть принцессой или царевной? И какая она принцесса? Она просто жалкий, ощипанный цыплёнок. Даже Золушку, и ту она не сумеет изобразить. Я в этом уверена. И куда ей тягаться со мною, всё равно не дотянется никогда. – И Мэри злорадно рассмеялась.
Но скоро смех её сменился слезами. Какой-то внутренний голос говорил ей, что Лиза умна, прилежна, кротка и послушна и, уж конечно, все её полюбят.
– А если так, – вскричала Мэри в новом приступе гнева, – то я припомню тебе всё, что ты мне причинила невольно, дурная, скверная девчонка!
И, бросившись на пол «тёмной», Мэри заколотила ногами об его доски и заревела на весь дом громкими, злыми, отчаянными слезами.
Ровно в семь часов за детьми приехали три наёмные шестиместные кареты, чтобы везти их в театр. К этому времени вернулись и Павел Иванович со своей супругой и выпустили Мэри, отсидевшую свой срок наказания в «тёмной».
В то время как все дети в обществе мадемуазель Люси, хозяев и хромого суфлёра вышли на подъезд[3], к ним присоединился ещё один член труппы – Григорий Григорьевич Томин, режиссёр детского кружка господина Сатина.
– Ну-ну, торопитесь, нечего зевать по сторонам, – строго покрикивал он на замешкавшихся на подъезде детей. – Мэри Ведрина, – обратился он к девочке, пристально всматриваясь в её лицо, – что это у вас за подушки вместо глаз? Опять, очевидно, изволили капризничать да плакать? И когда-то вы переменитесь?.. A-а, новенькая, – остановился он глазами на Лизе. – Как тебя зовут, дитя моё?
– Лиза, – произнесла та, робко взглядывая на его бритое, смуглое лицо и живые, быстро бегающие чёрные глаза.
– Этого не может быть, – резко оборвал он девочку, – ты не можешь называться Лизой, по крайней мере в театре. Это имя слишком просто для того, чтобы помещать его в афишах и программах.
– Ах, простите, пожалуйста, – вдруг неожиданно спохватилась Лиза, вспомнив, что ей дано другое имя, – простите, пожалуйста, я позабыла, что меня здесь назвали Эльзой.
– Ну, это другое дело. Эльза звучит много красивее, – смягчился господин Томин. – Пожалуйста, не забывай его в другой раз; дома и у родных тебя могут называть как хочешь, хоть Февроньей и Агашкой, но на сцене ты Эльза. Слышишь? Эльза – и прошу этого не забывать.
– Нет, не забуду, – прошептала Лиза покорно, сконфуженная за свою беспамятность.
Кареты, наполненные детьми, ехали около получаса по ярко освещённым улицам города и наконец остановились у большого здания с колоннами и высокими электрическими фонарями у входа.
– Это и есть театр, – произнёс Витя, сидевший подле Лизы в карете. – Выходи.
Вместе с остальными детьми Лиза вошла в прихожую театра, поднялась по какой-то узкой лестнице наверх и очутилась на сцене между искусственными кустами и деревьями, перед картонным дворцом, мастерски сделанным, как настоящий.
– Ну, марш одеваться! Живо! – командовал неутомимый Григорий Григорьевич, и мигом все пятнадцать детей куда-то разбежались и исчезли.
Потом уже Лиза поняла, что они разошлись по тем уютным маленьким комнатам, которые назывались уборными и где дети одевались, приготовляясь к выходу на сцену.
– А ты что тут делаешь одна? – послышался за спиной Лизы знакомый голос.
Девочка живо обернулась и увидела добродушно улыбающееся лицо директора.
– Пойдём-ка за мною, – сказал он, – только постой немного, тебе надо чуточку переодеться, – и, подняв голову кверху, он стал кричать, приложив руку в виде трубочки к губам: – Мальвина Петровна, Мальвина Петровна, сойдите на сцену, возьмите девочку, переоденьте её во что-нибудь светлое и приведите ко мне в директорскую ложу.
– Слушаюсь, Павел Иванович, – послышалось в ответ откуда-то сверху, и через минуту седая, низенького роста старушка спустилась по витой лестнице с висячего прямо над головою Лизы балкончика.
Старушка кивнула головою девочке и велела ей идти за собою.
В маленькой уютной комнатке второго этажа, куда Лиза попала по той же лестнице и через тот же висячий балкончик, стояли большое зеркало перед туалетным столиком, диван и рукомойник. Старушка велела Лизе сбросить своё старенькое, заплатанное во многих местах платье и сапоги и, порывшись в большой корзине, помещавшейся в углу уборной, вынула оттуда прехорошенькое белое тюлевое платьице с голубыми бантами на плечах и широкой лентой вместо пояса.
– Вот, надень, девочка, это тебе впору, и вот эти туфельки, – продолжала она, подавая Лизе маленькие голубые с блестящими пряжками нарядные полусапожки.
