– Вот твоё новое помещение, – тем же суровым голосом произнесла Анна Петровна, вводя Лизу в маленькую комнатку подле кухни, где спала Матрёна, приехавшая вместе с пансионом господина Сатина в В. – И с этого вечера ты будешь жить здесь.
И, оставив её одну в обществе сладко храпевшей на своей постели кухарки, Анна Петровна величественно вышла из комнаты.
Тяжёлое чувство охватило Лизу по уходе директорши.
– Господи, в чём я виновата! – воскликнула бедная девочка и, бросившись на стул, горько зарыдала.
Матрёна, проснувшаяся от её слёз, долго не могла понять, что случилось. Но догадавшись по-своему, что Лиза, очевидно, провинилась в чём-нибудь, она стала утешать её, как умела.
– Не плачьте, барышня, не плачьте, золотая, дай-кась я вам постельку сделаю. Вот тут на моём сундуке я положу вам матрасик и такую вам кроватку смастерю, что любо-дорого. А плакать не надо. Видно, за дело попало-то. А то и без дела если, всё же стерпите.
Ласковое, участливое обращение Матрёны немного утешило Лизу. Она послушалась доброй женщины, разделась и легла в приготовленную ею постель.
В этот вечер Лиза долго молилась Богу, чтобы Господь укрепил её и помог ей нести тяжёлую невзгоду, посланную ей судьбою.
Печальное время наступило для девочки. Целый день она проводила у себя в каморке и только вечером, когда надо было ехать в театр, выходила оттуда. Дети, помня запрещение Анны Петровны Сатиной, не разговаривали с Лизой и даже как будто не замечали её. И девочка, к ужасу своему, убедилась, что они на самом деле поверили в клевету Мэри и считают её воровкой.
Даже Марианна, вызвавшаяся быть её названой сестрою, и её брат Витя – и те разом изменили своё обращение с Лизой. При детях они держались с нею так же, как и остальные, но когда однажды Лиза, похудевшая и побледневшая за последнее время, попалась как-то навстречу Марианне за кулисами театра, последняя, робко оглянувшись по сторонам и убедившись, что никто их не слышит, быстро наклонилась к уху Лизы и прошептала:
– Мне очень-очень жаль тебя. Не думай, что я тебя разлюбила. Что делать! Это могло с каждым из нас случиться, ведь торт был так вкусен! А только, раз это случилось, было бы гораздо лучше с твоей стороны пойти и повиниться перед начальницей.
– Как! – вскричала изумлённая и огорчённая Лиза. – Как? И ты, Марианна, ты также можешь верить тому, что я съела этот несчастный торт? О, как это жестоко, как жестоко в самом деле!
И Лиза залилась горькими слезами, забыв о том, что ей надо было сейчас с весёлым лицом выходить на сцену.
Играла Лиза всё так же хорошо, как и в первый выход, и скоро стала общей любимицей. Редкий спектакль проходил без того, чтобы на сцену не подавалось коробки конфет, букета цветов или какой-нибудь изящной игрушки от кого-нибудь из маленьких посетителей и посетительниц театра. Многие дети приставали к своим родным с просьбами познакомить их со златокудрой девочкой Эльзой, так очаровавшей их своею игрой.
Но все эти радости Лиза охотно променяла бы на одну: чтобы начальство и товарищи поверили бы в то, что она не брала торта. А между тем это было почти невозможно, так как и Анна Петровна Сатина, и Григорий Григорьевич, и Люси, и дети, и даже заведующая гардеробом Мальвина Петровна, искренне полюбившая девочку, – все они не сомневались в том, что злополучный торт был съеден Лизой.
Один только человек, казалось, не верил в проступок девочки. Часто он подолгу останавливался на ней глазами и внимательно рассматривал, как будто видел Лизу в первый раз в жизни. «Нет, нет, – думалось ему, – не может она, с этим правдивым, честным личиком, с этими кроткими, ясными глазками, быть тем, чем её считают».
Этот единственный думающий хорошо о Лизе человек был Павел Иванович Сатин. Но Павел Иванович почему-то молчал и не решался выступить на защиту девочки.
Ко всем горестям Лизы прибавилось ещё и опасение, чтобы добрый старик губернатор не узнал как-нибудь о происшествии с тортом и не изменился к ней так же, как уже изменились все остальные. Но судьба как бы смиловалась в этот раз над нею. В первый же спектакль после истории с тортом Лиза увидела губернатора в его ложе с обоими сыновьями, и все трое они незаметно кивнули ей, лишь только она появилась на сцене.
Потом губернатор прислал за девочкой одного из сыновей, и Лиза снова услышала похвалу своей игре и получила громадную коробку конфет в губернаторской ложе.
Было ещё одно лицо, сильно заинтересовавшее Лизу, несмотря на тяжёлые дни, которые она переживала.
Это был смуглый, высокий, сухой и прямой, как палка, господин в поношенном сюртуке, напоминающий своей внешностью не то цыгана, не то турка. Господин этот всегда сидел где-нибудь в последнем ряду кресел, но по падении занавеса пробирался к самой сцене и тщательно разглядывал Лизу, в то время как она выходила раскланиваться на аплодисменты публики.
