– Я стоял за дверью и всё слышал, – продолжал добрый старик, – и то, что предлагал тебе этот бездельник, и то, что ты ему отвечала. И сегодня же я расскажу всей труппе о твоём благородном сердечке и докажу им всем твою невинность в истории с этим глупым тортом.
– А он не может повредить вам, Павел Иванович? – робко осведомилась Лиза, невольно припоминая горящий злобою взгляд незнакомца, брошенный в последнюю минуту на её защитника.
– О милая девочка! Она ещё беспокоится обо мне, – проговорил растроганный Павел Иванович. – Только тебе нечего беспокоиться ни за себя, ни за меня. Этот человек, назвавший себя директором театра, не кто иной, как простой странствующий акробат. Он ходит по дворам с двумя детьми – мальчиком и девочкой. Мальчик проделывает всякие акробатические фокусы, а девочка поёт разные песенки. Он очень плохо с ними обращается, часто их бьёт, плохо кормит, и всё, что заработает, – сам тратит потом в трактирах. Последнее время его девочка занемогла, и с ним ходит один мальчик. Я знаю его, потому что он приходил уже несколько раз ко мне, прося у меня денежной помощи. Теперь он пробрался сюда с целью уговорить тебя заменить ему заболевшую девочку и заставить тебя петь за неё по дворам. Но никогда, никогда и ни за что на свете не допущу я ничего подобного! И если он ещё раз явится сюда, я сумею разделаться с ним так, что он долго будет меня помнить.
Звонок, раздавшийся со сцены, прервал речь Павла Ивановича. Он взял Лизу за руку и повёл её на сцену.
Счастливая, сияющая Лиза играла особенно хорошо в этот вечер. Она чувствовала, что все её невзгоды и печали разом миновали, и прежняя счастливая жизнь улыбалась ей.
Перед ужином Павел Иванович не пустил Лизу в её каморку и посадил её рядом с собою за стол.
– Дети, – обратился он к своей маленькой труппе, недоумевающе смотревшей на него и Лизу, – любите ли вы меня?
Страшный шум от смешанных криков и восклицаний, в которых, однако, ровно ничего нельзя было разобрать, был ему ответом.
– Тс-тс-тс! – зашикал совсем оглушённый директор. – Бога ради, пожалейте мои уши, они ещё пригодятся мне, хотя бы для того, чтобы слушать, какую вы чушь несёте со сцены. Отвечайте только: любите ли вы меня?
– Любим, любим, ужасно любим, больше всех! – раздалось со всех концов стола.
– Ну а если любите, то и верите, конечно, каждому моему слову?
– Верим, верим, конечно, верим! – подхватили снова дети так громко, что бедному директору снова пришлось зажать уши из боязни быть оглушённым.
– Ну а если верите, – продолжал он снова, когда шум и крики несколько стихли, – то знайте, что Лиза Окольцева не может быть воровкой и никакого торта она не брала и не ела. Слышите ли – не брала… Торт Павлика съели крысы или у Мэри Ведриной очень странное зрение и она видит то, чего никто другой никогда не увидит. Поняли ли вы меня все?
– Поняли, поняли! – подхватили дети, и как по команде к Лизе потянулись через стол более десятка ручонок, и несколько пар детских глаз остановились на ней с виноватым, молящим выражением.
Одна только Мэри сидела надутая и красная, как пион, с самым скверным и смутным чувством на душе, не смея оторвать взгляда от тарелки. Ей было и досадно, и горько, что её злая проделка с Лизой не удалась ей, как она того хотела, и послужила только новым доказательством кротости и доброты Лизы.
– Прости меня, ради бога прости, что я поверила злой девчонке, – шептала между тем на ушко Лизе её друг Марианна. – Больше никогда, никогда не буду… что бы она ни говорила. Уверяю тебя!
Но Лиза и не думала сердиться. Она давно забыла всё дурное и, счастливая и радостная, готова была даже бежать к Мэри с ласковым объятием и крепким поцелуем.
В этот вечер Лиза после долгого промежутка времени снова удостоилась приветливого кивка директорши и уснула мирным сном в своей настоящей постели по соседству с Марианной.
Так для Лизы снова началась прежняя жизнь. Она сразу позабыла незаслуженную обиду, нанесённую ей невольно, и охотно простила всем. В свою очередь дети старались, кто как мог, загладить перед ней свою вину. Костя Корелин на свой скромный заработок купил Лизе коробку карамели, до которой та была большая охотница. Пика и Ника отвели как-то Лизу в сторонку и проделали перед нею все свои уморительные штуки, ловко представляя ей клоунов из цирка и заставляя девочку хохотать до слёз. Хромой суфлёр Володя особенно старательно подсказывал ей её роли во время спектаклей, не давая ей запнуться ни на минуту. Витя, брат Марианны, особенно хорошо рисовавший лошадиные головы, нарисовал ей их целую коллекцию и карандашом, и пером, и даже простым углем, вынутым из печки. Даже маленький Павлик из своих собственных карманных денег, данных ему матерью на лакомства (жалованья ни он, ни Валя маленькая не получали за молодостью лет), и тот умудрился купить торт, совсем такой же, как прежний, как он уверял своих товарищей, и поднёс его Лизе.
