– Эльза, Лиза Окольцева убежала! – вся запыхавшись от скорой ходьбы, продолжала взволнованно передавать Мэри. – Когда вы уехали на праздник, она подождала, пока не уснул Павлик, потом оделась в праздничное платье и пришла ко мне сказать, что уходит навсегда из труппы, что ей было нехорошо у нас, что её обижали напрасно и что ей надоело работать и вечно слушать наставления и она предпочитает ходить по дворам и петь песенки… Вот что она просила передать вам всем. Я не хотела пускать её, но она вырвалась и убежала, тогда я побежала за нею, но догнать уже не могла. Потом я долго блуждала по улицам, кричала, звала её, но никто не откликался. Её и след простыл, – заключила свой рассказ Мэри.
Долгое молчание воцарилось кругом. Павел Иванович сжал свою седую голову обеими руками и тихо застонал. Этот удар был не под силу бедному старику. Он не мог не поверить правдивости рассказа Мэри, потому что все доказательства вины его любимицы были налицо. И исчезнувшее из шкапа белое парадное платье, в котором ушла Лиза, и её предложение остаться дома, когда все собрались к губернатору, и, наконец, в подтверждение слов Мэри добродушная Матрёна сказала, что слышала, как обе барышни долго спорили о чём-то – о чём именно, она не разобрала, но что маленькая барышня очень плакала и волновалась, когда просила её, Матрёну, побыть с Павликом.
– Ну, конечно, она ушла, бедная малютка, потому что не могла нам простить нашего несправедливого поступка с нею. И подумать только, что мы лишились нашей девочки из-за какого-то несчастного куска торта, съеденного крысами! – говорил чуть не плача бедный Павел Иванович, для которого исчезновение Лизы было большим несчастьем.
– Ну вот, стоит её жалеть! – произнёс своим строгим голосом Григорий Григорьевич. – Неблагодарная девчонка, не умеющая ценить доброго отношения… Одного жалко: другую такую же исполнительницу роли сиротки Маши вряд ли найдёшь. Эльза вела эту роль на репетициях прекрасно и до слёз трогала своей игрой. Придётся обойтись без этой пьесы.
– О-о! – простонал Павел Иванович. – Бог с нею, с пьесой! Я любил эту девочку, как дочь, и её поступок убивает меня.
И, закрыв лицо руками, добрый старик заплакал, как малый ребёнок, не стесняясь присутствия всего детского кружка.
Лиза не скоро очнулась от своего обморока. Когда она открыла глаза, тёмная ночь уже стояла над нею. В крошечное оконце избушки, находившееся под самой крышей, ласково заглядывал луч месяца, позволяя девочке рассмотреть в полумраке всё, что её окружало.
Откуда-то из угла доносился могучий храп спящего человека. Лиза приподнялась на локте и увидела своего нового хозяина, растянувшегося на куче соломы. В другом углу на лавке спала его старуха мать. На столе стоял большой ящик с ручкой и приделанными к нему кожаными завязками, в котором Лиза узнала шарманку странствующего музыканта. Рядом с Лизой на одной с нею связке соломы лежали виденные ею до обморока мальчик и девочка. Девочка спала, свернувшись калачиком, а мальчик лежал с открытыми глазами, устремлёнными в полумрак. Заметив, что Лиза пошевелилась и привстала, он быстро пододвинулся к ней и зашептал чуть внятно:
– Тише! Ради бога, тише! Не разбуди его. А то и мне, и тебе будет худо.
– Он прибьёт нас? – так же тихо прошептала Лиза.
– О да! У меня уже нет ни одного здорового места на теле. Всюду следы его плётки. Он бьёт меня как собаку, за дело и без дела ежедневно. Я устал и не могу работать больше! Но он забьёт меня до полусмерти, если я откажусь ходить с ним по дворам и проделывать мои акробатические фокусы.
– Ты – итальянец? – спросила шёпотом Лиза.
– О нет… Я русский. Моё имя Стёпа, но он переиначил меня в Стефани. Ведь и он тоже русский или цыган, не знаю, а называет себя итальянцем Томазо и говорит, что у него есть детский театр в Милане. А кроме меня и Лючии, у него нет никого.
– Кто это – Лючия?
– Лючия – девочка, которая пела до сих пор песенки, странствуя с нами по дворам. Но теперь она не будет больше петь, потому что сильно кашляет. Скоро её закопают в могилку, а ты будешь петь вместо неё. Я слышал, как хозяин говорил матери: «У этой девочки золотые волосы и лицо ангела. Ещё не раскрывая рта, она наберёт столько денег, что нам некуда будет их класть. Люди любят такие лица, глядя на которые, плачут от жалости». Вот что сказал хозяин.
– О, я не буду петь! Я не могу петь! Я умру с горя! – заливаясь слезами, прошептала Лиза.
– Тише, Христа ради! – испуганно прошептал Стёпа, зажимая ей рот рукою. – Он убьёт нас, если услышит.
– Пусть убьёт! Смерть легче, чем такая жизнь, – задыхаясь от слёз, прошептала Лиза.
