Павел Иванович долго не ложился спать в эту Рождественскую ночь. Поступок Лизы не давал ему покоя. Он полюбил девочку почти наравне со своим Павликом, а она отплатила ему такою чёрной неблагодарностью. К этой мысли никак не мог привыкнуть добрый директор. Сердце его сжималось от тоски, сон бежал от глаз, слёзы поминутно подступали к горлу и душили его… Чтобы хоть немножко освежиться, бедный старик подошёл к окну и открыл форточку.
В ту же минуту лёгкий стон донёсся со стороны крыльца. Павел Иванович высунул голову на воздух и посмотрел по тому направлению, откуда нёсся стон.
Что-то тёмное лежало на ступенях крыльца.
«Собака или ребёнок замерзает на холоде!» – подумал он и, решив, что кто бы там ни был, но помочь надо, надел свою тёплую шубу и вышел на крыльцо.
Новый стон донёсся до него, лишь только он открыл входную дверь.
– Боже мой! Ребёнок, девочка, лежит на крыльце в такую стужу! – вскричал изумлённый директор и быстро наклонился над маленьким существом.
Внезапный крик вырвался из груди старика, когда он узнал в замерзающей девочке исчезнувшую любимицу.
– Лизочка! Боже мой, Лизочка! Что с нею? Откуда она? – прошептали его губы, и, схватив бесчувственную Лизу на руки, он завернул её в свою шубу и быстро понёс в дом.
Через пять минут весь пансион был на ногах. Весть о том, что Лиза вернулась и чуть не замёрзла на крыльце дома, мигом облетела всех. Дети – и мальчики, и девочки – столпились гурьбой у её комнаты. Многие плакали от жалости, предчувствуя новую проделку со стороны Мэри, которая безмятежно спала на своей постели или делала вид, что спит, боясь строгого наказания за свой поступок.
А сама Лиза не подавала признаков жизни. Она лежала на постели госпожи Сатиной, в её комнате, бледная как смерть, с окоченевшими руками и ногами и с плотно сомкнутыми веками. Доктор, прискакавший несмотря на позднее время по первой просьбе поехавшего за ним Григория Григорьевича, оттирал замороженное тельце девочки, ни на минуту не отводя глаз от её помертвевшего личика.
– Доктор, ради бога, спасите мне этого ребёнка! – со слезами молил Павел Иванович, на что тот отвечал торжественно и строго:
– Один Бог может спасать и миловать! Молитесь Ему, чтобы Он сохранил вам её… Я сделаю всё, что могу, – добавил доктор, – я знаю девочку по сцене. Ах, как она играла! Что за прелестная Золушка была эта Эльза!
– О да, да! Не правда ли, доктор? – подхватил Павел Иванович весь в слезах. – Помогите же ей, не дайте умереть малютке!
Но доктор и без того знал, что ему надо делать. После того как он достаточно растёр обмёрзшее тельце Лизы, он взял ложку со стола, раскрыл ею сжатые зубы девочки и влил в её ротик несколько капель крепкого вина.
Мало-помалу жизнь стала возвращаться к Лизе.
Она шевельнула рукой и слабо застонала. Потом стоны стали чаще и громче и перешли в бред.
Лиза бредила всем, что случилось с нею в эту Рождественскую ночь. Она молила Мэри вернуться домой, не тащить её в снежное поле. Потом плакала во сне и просила господина Томазо отправить её в кружок и, наконец, уговаривала Стефани и Лючию бежать с нею.
Таким образом из её бреда находившиеся у её постели узнали всё происшедшее с нею.
– Я знал, что она опять не виновата, эта бедная крошка! – прошептал господин Сатин, целуя бесчувственные бледные ручонки Лизы.
Григорий Григорьевич ничего не ответил. Лицо его стало таким суровым и мрачным, что было страшно смотреть на него.
– Где Мэри? – раздался его строгий голос в столовой, куда собрались все дети, чтобы узнать о состоянии здоровья Лизы. – Где Мэри?
– Она спит! – робко прошептала Кэт, стараясь не смотреть на строгое лицо режиссёра.
– Позвать её сюда сию минуту! – приказал он тоном, не допускающим неповиновения.
И через две минуты бледная, трепещущая Мэри появилась перед своим учителем.
– Мэри Ведрина, – строго обратился к ней Томин, – я требую от тебя полного и чистосердечного признания. Малейшая уловка увеличит только твою вину. Здесь нет у тебя больше ни подруг, ни товарищей – мы все твои судьи! А суд должен быть справедливым и решить, чего достойно твоё поведение по отношению к несчастной Лизе. Рассказывай же всё, что ты сделала с нею, только говори правду, Мэри, потому что новая ложь не поможет тебе.
Мэри, вся дрожащая от стыда и страха, обвела глазами своих подруг и товарищей. Но все дети смотрели на неё теперь с нескрываемой враждою. Даже Кэт, которая была дружна с нею, отвела глаза в сторону, чтобы не встречаться взглядом с глазами Мэри. И глядя на все эти суровые детские лица, Мэри поняла, что никогда никто из детей не простит ей её поступка с их любимицей и что ничьё сердце не сжалится над нею.
«Ну так что же! Они ненавидят меня, я ненавижу их – и мне нечего бояться!» – решила злая девочка и торжествующим, злорадным тоном начала рассказывать всё, начиная со съеденного ею торта Павлика и кончая её сделкой с мнимым итальянцем Томазо, которому она дала слово так или иначе привести к нему Лизу.
Девочка говорила всё это, нисколько не смущаясь, точно рассказывала самые хорошие, а не скверные дела.
